— Да, этот край всегда был одним из наиболее известных центров сатанизма.

— Вы здорово подкованы, это Докр снабдил вас такими сведениями?

— Да, именно ему я обязана тем немногим, чем поделилась с вами. Было время, он увлекался мной и хотел даже сделать из меня свою ученицу. Я отказалась и правильно поступила. Сейчас я больше чем когда-либо чувствую на себе бремя смертного греха.

— А сами-то вы бывали на черной мессе?

— Да, и говорю вам заранее, вы пожалеете, что увидели такие страшные вещи. Это навсегда остается в памяти и ужасает душу… Особенно навязчиво кошмар преследует того, кто не участвует в обряде.

Дюрталь взглянул на Гиацинту. Она стояла бледная и моргала не сводя с него затуманенного взора.

— И учтите, вы сами напросились, — добавила она, — так что потом не жалуйтесь, если зрелище вас напугает или покажется омерзительным.

Глухой печальный голос слегка озадачил Дюрталя.

— А сам Докр, откуда он взялся и что делал прежде, чем стал главой сатанистов?

— Не знаю. Когда я с ним познакомилась, он служил в Париже викарным священником, потом стал духовником при опальной королеве. Во времена Империи он был замешан в ужасные скандалы, которые ему удалось замять лишь благодаря своим высоким связям. Его поместили к траппистам, потом лишили сана и отлучили от Церкви по приказу из Рима. Я также слышала, что его несколько раз судили по обвинению в отравлении, но оправдывали за отсутствием улик. Сейчас каноник живет в достатке — хотя не знаю, как он этого добился, — и много путешествует с одной женщиной, которую использует в качестве ясновидящей. Все считают его злодеем, он человек хитрый, порочный, но и очаровательный.

— Как меняются ваш голос, глаза, когда вы о нем говорите, — заметил Дюрталь. — Сознайтесь, вы его любите!

— Нет, больше не люблю, хотя, к чему скрывать, одно время мы были без ума друг от друга.

— А теперь?

— Теперь все позади, клянусь вам. Мы остались просто друзьями.

— Но раньше вы часто к нему наведывались. Есть ли у него дома что-нибудь примечательное, что-нибудь неожиданное в обстановке?

— Да как будто нет, единственная достопримечательность его дома — подчеркнутая чистота и уют. У него отличная химическая лаборатория и огромная библиотека, в которой есть и раритеты. Однажды он мне показывал редчайшее описание черной мессы, выполненное на пергаменте, с чудесными миниатюрами. Переплет у книги был из дубленой кожи некрещеного ребенка, на одной из сторон имелось тиснение в виде странной виньетки — большая облатка, используемая в черной мессе.

— А что было в самом манускрипте?

— Не знаю, не читала!

Они помолчали, потом Гиацинта взяла его руки.

— Вы, я вижу, оправились. Нисколько не сомневалась, что мне удастся вылечить вас от хандры. Согласитесь все же, что я незлобива, мне даже в голову не пришло сердиться на вас.

— А за что же вам на меня сердиться?

— Видите ли, женщине бывает не очень лестно, когда она может растормошить мужчину, лишь рассказывая о ком-нибудь другом.

— Да нет же, нет, — запротестовал Дюрталь, нежно целуя ее глаза.

— Оставьте, — тихо сказала она, — не выводите меня из себя, да мне и пора, уже поздно.

Вздохнув, она удалилась, оставив оторопевшего Дюрталя в одиночестве. В который уже раз он спросил себя: в какой ужасной трясине увязла эта женщина?..

На следующий день после того, как Жиль де Рэ изрыгал бешеные проклятья на головы судей, он вновь предстал перед трибуналом.

Предстал с низко опущенной головой и скрещенными на груди руками. Он в очередной раз перескочил из одной крайности в другую. Нескольких часов хватило, чтобы неистовый буян образумился, признал полномочия судей и попросил прощения за нанесенные оскорбления.

Те уверили Жиля, что из любви к Господу забудут о своих обидах. Снисходя к просьбе маршала, епископ и инквизитор отменили свое прежнее решение об отлучении его от Церкви. На это судебное заседание, кроме всего прочего, были вызваны Прелати и его приспешники. Далее, ссылаясь на церковное правило, которое предписывает не удовлетворяться признанием обвиняемого, если оно «dubia, vaga, generalis, illative, jocosa» [11] , обвинитель заявил, что искренность Жиля должен удостоверить допрос с пристрастием, то есть пытка.

Маршал умолял епископа подождать до завтра, настаивал на своем праве исповедаться судьям, на которых укажет трибунал, клялся подтвердить свои признания публично.

Жан де Малеструа выполнил его просьбу и поручил епископу Сен-Бриека и Бретонскому канцлеру Пьеру де Л’Опиталю выслушать Жиля в его камере. Когда тот закончил рассказ о своих развратных действиях и убийствах, они приказали привести Прелати.

Увидев Прелати, Жиль разрыдался, а когда после допроса итальянца собирались увести, маршал обнял его со словами: «Прощайте, Франсуа, нам не суждено больше увидеться на этом свете. Молю Бога, чтобы Он наградил вас долготерпением и раскаянием. Оставьте сомнения, пребывайте в смирении и надежде на Бога, тогда, веселые, ликующие, мы встретимся в раю. Молитесь за меня, а я за вас».

И Жиля оставили в одиночестве размышлять над своими злодеяниями, в которых он должен был публично сознаться на завтрашнем судебном заседании.

Настал самый ответственный день. В зале, где заседал трибунал, яблоку негде было упасть, множество народу заняло лестницы, столпилось во дворе, заполнило прилегающие переулки, запрудило улицы, со всей округи пришли крестьяне поглядеть на зверя, чье имя было у всех на слуху. Раньше при одном только его упоминании запирали на засов двери и, дрожа от страха, ночи напролет не смыкали глаз под тихий плач женщин.