Трибунал собрался в полном составе. Присутствовали все заседатели, которые обычно сменяли друг друга во время долгих и утомительных слушаний.

Огромная полутемная зала приобрела праздничный вид. Ее потолок, который поддерживали тяжелые романские колонны, утончался в сводчатую арку и выбрасывал вверх, на высоту соборных куполов, дуги свода, соединявшиеся в одной точке, словно стороны митры. Приглушенный свет цедился в залу через свинцовые сетки узких окон.

Лазурь потолка сгущалась, и изображенные на нем звезды мерцали с высоты сталью булавочных головок. В сумраке свода на щитах герцогских гербов смутно вырисовывался горностаевый мех, {63} напоминая испещренные черными точками большие белые костяшки домино.

Внезапно прогремели трубы, зала осветилась, и вошли епископы. Они сияли золотым шитьем митр, и ожерельем искрились на их шеях воротники мантий, украшенные карбункулами. Епископы двигались безмолвной процессией, тяжело ступая в жестком облачении, которое, расширяясь, ниспадало с их плеч наподобие золотых колоколов, расколотых спереди. Священнослужители опирались на посохи, с которых зелеными вуалями свисали орари.

Одеяния епископов вспыхивали на каждом шагу, словно пылающие угли, и освещали залу, отражая бледные в дождливый октябрьский день лучи солнца. Помещение озарялось этим блеском, выхватывающим из мрака безмолвный народ на другом конце залы.

На фоне сверкающих золотом и драгоценными камнями епископских облачений одежда остальных судей выглядела серой и тусклой. Черные одежды духовного судьи, заседателей, членов церковного суда, черно-белая ряса Жана Блуэна, шелковые и льняные красные мантии, пурпурные, отороченные мехом головные уборы гражданских судей словно поблекли и огрубели.

Епископы уселись в первом ряду вокруг Жана де Малеструа, в своем кресле возвышавшегося над всеми, и застыли в ожидании.

В сопровождении вооруженных стражников в залу вошел Жиль.

За одну ночь он постарел лет на двадцать. Воспаленные глаза горели, осунувшиеся щеки нервно подрагивали.

Ему подали знак, и он приступил к рассказу о своих злодеяниях.

Глухим голосом, прерываемым рыданиями, он поведал суду о похищениях детей, гнусных уловках, дьявольском вожделении, кровавых убийствах, беспощадных изнасилованиях. Осаждаемый образами бесчисленных жертв, маршал описал их предсмертные муки, скорые или медленные, на его усмотрение, их душераздирающие вопли и предсмертные хрипы, признался, что удовлетворял похоть, погружая свой детородный орган в упругие теплые внутренности бьющихся в агонии отроков. Не скрыл он и того, что через широко отверстые раны, словно зрелые плоды, вырывал сердца…

Взглядом лунатика он глядел на свои пальцы и как бы стряхивал с них кровь.

Ошеломленная публика хранила угрюмое молчание, которое лишь изредка прерывалось вскриками. Тогда из залы выносили женщин, упавших от ужаса в обморок.

Жиль де Рэ, казалось, ничего не слышал, ничего не видел, лишь продолжал монотонно перечислять свои кошмарные преступления.

Хрипло зазвучал его голос, когда он перешел к рассказу о совокуплениях с трупами, о муках детей, когда он их сначала ласкал, а потом, целуя, перерезал им горло.

Он не пропускал ни одной подробности, говорил такие чудовищные вещи, что епископы в блистающих головных уборах бледнели. Священнослужители, закаленные в огне исповеди, судьи, которые в ту эпоху бесовства и злодеяний выслушивали самые страшные признания, прелаты, которых уже не удивляло никакое преступление, никакое нравственное падение, никакая душевная мерзость, осеняли себя крестным знамением, а Жан де Малеструа, встав, целомудренно прикрыл лик Христа.

Молча, понурив головы, слушали они маршала, который с искаженным лицом, весь в поту, не сводил лихорадочно блестевших глаз с увенчанной терновым венцом головы Христа, сокрытой от него непроницаемым покровом.

Жиль закончил свою исповедь и словно обмяк. До тех же пор он стоял и говорил, как в бреду, словно самому себе во всеуслышанье напоминал о своих преступлениях, которым не суждено изгладиться из памяти людской.

Теперь его силы иссякли. Он пал на колени и, содрогаясь от рыданий, закричал: «О Боже, Искупитель мой, смилуйся, прости меня!» Потом этот свирепый надменный барон, первый среди знати, смиренно, сквозь слезы, обратился к народу: «Вы, родители тех, кого я так жестоко предал смерти, придите ко мне на помощь своими благочестивыми молитвами!»

И тут в этой зале засияла во всем блеске исполненная чистоты душа Средневековья!

Жан де Малеструа сошел со своего места и поднял обвиняемого, который в отчаянии бился головой о плиты пола: судья отступил перед священником. Он обнял кающегося преступника, который оплакивал свои грехи.

По зале пробежала дрожь, когда Жан де Малеструа обратился к Жилю, стоявшему с поникшей головой: «Молись, дабы утих справедливый и страшный гнев Господень. Плачь, очисти себя слезами от гибельного безумия».