— Знаете, что мне пришло в голову? — сказал Дез Эрми, задумчиво глядя на Каре. — Вот бы вам заняться составлением житий святых или подготовить ученый трактат о геральдике.

— Это почему же?

— Потому что вы, слава богу, так далеки от нашей эпохи, так ревностно относитесь к вещам, которые она не знает или ненавидит, — это благородное занятие еще больше вознесло бы вас над обыденностью! Вас, мой славный друг, грядущие поколения все равно не поймут — звонить в колокола да еще относиться к ним с таким благоговением! Поэтому я и говорю, что вам бы посвятить себя какой-нибудь почтенной средневековой науке или, уподобившись монахам, погрузиться в агиографию, чтобы забыть о будничных заботах парижан и утвердиться в запредельном, в такой далекой от нас старине.

— Увы! — тяжко вздохнул Каре. — Я всего лишь бедняк и неуч, но человек, чей портрет вы тут нарисовали, действительно существует. В Швейцарии, кажется, один звонарь уже много лет корпит над фундаментальным сводом геральдической символики. Интересно только, — Каре засмеялся, — не мешает ли одно занятие другому.

— А разве ремесло астролога не кажется вам еще более опороченным и униженным? — с горечью заметил Жевинже.

— Ну как сидр? — спросила госпожа Каре. — Не слишком молодой?

— Молодой-то молодой, но пьется хорошо, — ответил Дюрталь.

— Жена, меня не дожидайся, неси пюре. Я и так вас задержал, а сейчас время звонить. Пусть мое отсутствие вас не смущает, я нагоню упущенное, когда спущусь.

Каре зажег фонарь и вышел. Его жена тем временем принесла на блюде что-то вроде пирога с золотистой корочкой, покрытой пятнами глазури.

— Неужели это картофельное пюре? — удивился Жевинже.

— Картофельное пюре, просто я подсушила его в печи — попробуйте. Я положила туда все, что надо. Мне кажется, это должно быть вкусно.

Пюре действительно оказалось объедение, все дружно хвалили хозяйку. Потом замолкли, так как ничего уже не слышали. В этот вечер благовест был сильнее и звонче обычного. Звуки сотрясали комнату. «Как прилив и отлив», — подумал Дюрталь. Сначала следовал мощный удар языка по бронзовой чаше, звуки дробились, рассеивались, тонко размельчались и рассыпались. Потом пест снова возвращался, и его повторный удар по бронзовой ступке добавлял новые гулкие волны, которые, разбиваясь в акустическую пыль, оседали на стенах, развеивались по башне. Удары колокола стали реже, и вскоре раздавался лишь скрип огромной балки. Словно застыли медлившие упасть капли… И вот уже послышались шаги Каре.

— Какое нескладное время! — задумчиво произнес Жевинже. — Никто ни во что не верует, и в то же время люди клюют на любую наживку. Каждый день изобретают новую науку. Крутом царит демагогия. Никто не читает дивного Парацельса, который все открыл, все совершил! Вы только попробуйте сегодня заикнуться на ваших ученых конгрессах о том, что, по мнению этого великого мэтра, жизнь — это всего лишь капля летучей субстанции звезд, а каждый из наших органов соответствует какой-нибудь планете и зависит от нее, так что мы представляем собой божественную сферу в миниатюре, или о том — а ведь это подтверждается экспериментально, — что каждый человек, рожденный под знаком Сатурна, меланхоличен, выделяет много мокроты, молчалив и склонен к одиночеству, беден и горд, что это тяжелое медленное светило предрасполагает к суеверию и обману, что оно вызывает эпилепсию и расширение вен, геморрой и проказу, что оно, увы, основной поставщик больниц и тюрем, — и ваши ученые, эти присяжные ослы и дремучие болваны, начнут потешаться и пожимать плечами.

— Да, — согласился Дез Эрми, — Парацельс — это поистине уникальное явление, настоящее светило оккультной медицины. Он знал о напрочь забытых ныне тайнах крови, о влиянии света на больных, о чем сегодняшняя наука и не догадывается. Он утверждал, как, впрочем, и каббалисты, что человеческое существо состоит из трех частей — материального тела, души и духовной компоненты, называемой также астральным телом, он лечил в первую очередь последнее и воздействовал на внешнюю, телесную оболочку способами, никому не ведомыми или за много лет деградировавшими. Врачуя раны, он обрабатывал не ткани, а вытекающую кровь. Утверждают, что он вылечивал почти все болезни.

— Благодаря глубоким познаниям в астрологии, — вставил Жевинже.

— Но если так важно изучать влияние звезд, почему вы не обзаведетесь учениками? — спросил Дюрталь.

— Учениками! А где сейчас найдешь людей, которые согласятся работать двадцать лет, не думая о барышах и славе. Ведь составить гороскоп может лишь первоклассный астроном, глубокий знаток математики и древней латыни. Да еще нужны призвание и вера. Так что какие тут ученики!

— То же самое со звонарями, — хмуро заметил Каре.

— Нет, что ни говорите, — подытожил Жевинже, — но в тот день, когда великие средневековые науки столкнулись с тупым враждебным равнодушием атеистов, душа Франции умерла! Нам остается лишь умыть руки и внимать пошлым речам современного общества, которое умеет лишь веселиться да ворчать.

— Не надо так отчаиваться, глядишь, все образуется, — примирительно сказала госпожа Каре и, прежде чем отправиться восвояси, пожала каждому из гостей руку.

— Народ с веками не становится лучше, — заметил Дез Эрми, наливая воду в кофейник, — только портится, истощается, глупеет! Вспомните осаду, Коммуну, безрассудные пристрастия, бурные проявления беспричинной ненависти, всю безмозглость голодной черни, дорвавшейся до свободы и вдобавок получившей оружие. Разве она сравнится с простодушным, милосердным народом времен Средневековья? Расскажи-ка, Дюрталь, что делал простой люд, когда Жиля де Рэ вели на костер.