…Анастасия Николаевна, нехотя пробудившись, позвонила в колокольчик. Дверь открылась, вошла расторопная Прасковья.

– Как почивали, барыня?

Хозяйка потянулась…

– Отвратительно. Неси воды, умываться буду. Нет, постой… Появилась ли Амалия?

Прасковья почувствовала в голосе хозяйки нотки раздражения и втайне порадовалась: она и сама не жаловала француженку, считая ту уж больно возгордившейся – не чета, мол, вы все мне с моей-то голубой аристократической кровью!

– Вчерась, барыня, француженка возвернулась поздно. Привратник отворил ей, она хотела по-тихому прошмыгнуть к себе в комнатёнку, ну тут-то я её и прижучила…

Анастасия повела бровью:

– Что ж ты сказала ей?

– А так и сказала: что вы, мол, всё знаете об её гулянках, и что будет ей за то выволочка…

– Правильно, Прасковья. Выволочки Амалии не миновать. Пригрела я, кажется, змеюку на груди… Неси теперь умываться!

Анастасия Николаевна привела себя в порядок и решительно направилась в комнату гувернантки, рассчитывая застать ту в постели. Однако, к вящему своему удивлению, увидела Амалию одетой, причёсанной и… сидящей на чемодане.

– Что всё сие означает? – вопросила Анастасия Николаевна, высокомерно посмотрев на француженку испепеляющим взглядом.

Гувернантка встала и вежливо поклонилась:

– Доброе утро, Анастасия Николаевна.

– Кому доброе, а кому – нет! – грубо отрезала хозяйка. – Я ещё раз спрашиваю: что сие означает?

Амалия, до последнего момента старавшаяся сохранять спокойствие, не выдержала, осела на стул и расплакалась:

– Ах, простите меня, барыня… Я всё должна была вам рассказать раньше! Но никак не решалась… Я боялась, что…

Анастасия, уставив руки в боки, как и полагается заправской купчихе, бесцеремонно перебила:

– Ага! Стало быть, раскаиваешься в содеянном?

Француженка, всхлипывая, закивала.

– Да, барыня, простите меня. Я опять вчера не уложила Полин спать, не рассказала ей сказку на ночь… Мне очень стыдно, поверьте…

Анастасия Николаевна, не ожидавшая встретить столь откровенного раскаяния, несколько смягчилась.

– Как ты могла, Амалия, так поступить со мной? Как могла оказаться настолько вероломной?

Девушка отёрла слёзы и растерянно захлопала глазами.

– Помилуйте, Анастасия Николаевна! Отчего же вероломной?

– И ты ещё спрашиваешь?! После того как соблазнила моего мужа? – вновь вознегодовав, воскликнула купчиха.

Амалия растерялась совершенно.

– Помилуйте, о чём вы говорите? Я не понимаю!

Анастасия Николаевна почувствовала крайнее раздражение и накатившую ярость.

– Спишь с Василием Ивановичем и ещё комедию передо мной ломаешь? Змея! Курва! Стерва! – купчиха медленно начала наступать на опешившую гувернантку.

Амалия, ощутив исходящую от барыни угрозу и не желая быть оттасканной за волосы или отхлёстанной по щекам, вскочила со стула и проворно ретировалась к окну.

– Вы всё неправильно поняли… Я никогда не была любовницей вашего мужа!

– А куда шастаешь по ночам? А? Отвечай! – Анастасия Николаевна засучила рукава. – А то ведь все космы выдеру, не посмотрю, что ты барышня благородных кровей!

Амалия испугалась не на шутку. Прикрыв лицо руками, дабы хоть как-то защититься от натиска купчихи, девушка взмолилась:

– Всё расскажу, как перед богом покаюсь! Только не рукоприкладствуйте, барыня!

Однако купчиха от сих слов распалилась ещё более.

– Ага! – взревела Анастасия Николаевна, входя в раж. – Испугалась?! Призналась?! Ну, теперь-то я уж точно тебе все космы повыдергаю, чтобы неповадно было вдругорядь на чужих мужей зариться!

Купчиха припёрла француженку к подоконнику пышными своими формами и вцепилась, словно клещами, в роскошные волосы девушки. Амалия в ответ издала столь истошный крик, что разбудила весь дом.

Когда Василий Иванович вбежал в комнату гувернантки, предположив спросонья, что ту убивают, взору его предстала воистину живописная картина: разъярённая супруга таскала за волосы несчастную француженку, приговаривая:

– Ах ты, дрянь! Будешь знать, как залезать к чужим мужьям в постель!

У Глызина, как и у обеих дам, волосы встали дыбом.

– Анастасия! Уймись! Ты с ума сошла? – крикнул он и бросился оттаскивать разбушевавшуюся жену от француженки.

– А! Явился полюбовницу свою защищать?!