Выговорив все это с пулеметной скоростью, Гречин положил трубку и несколько минут сидел, зажмурившись и успокаивая зачастившее вдруг сердце. Он надеялся, что повторного звонка Минич не станет делать: не круглый же он дурак.

Звонка не последовало. Тогда он по внутреннему позвонил Хасмонею, заведующему отделом писем, которого в редакции звали доктором, поскольку он и в самом деле был доктором – философии, правда, а в газете работал потому, что диалектический и исторический материализмы сейчас не очень-то кормили.

– Борис Петрович? Тут к вам скоро забежит кто-то из наших ребят – оставит у вас материал для меня, я сейчас никак не смогу его принять у себя, тут… обстоятельства. Как только принесет – не сочтите за труд позвонить мне, и пусть он меня дождется.

– Не сочту, – ответил Хасмоней отчего-то каркающим голосом.

– Вы что – с похмелья? – поинтересовался Главный строгим голосом.

– Сегодня же не понудильник, а дворник, – ответил Хасмоней, имевший для каждого дня недели свои названия. – А если никто не придет?

Его привычка скрупулезно обговаривать все возможные варианты, в чем бы ни заключалось дело, была известна далеко за пределами редакции.

– Тогда не звоните.

– Хорошо, тогда я не воняю поз, – согласился Хасмоней.

Теперь оставалось только ждать.

Услышав отбой, Минич положил трубку не сразу, соображая, что бы все это значило.

Понять, впрочем, было нетрудно: раз уж его принялись разыскивать, то, конечно, не обошли вниманием и редакцию. Похоже, Гречина основательно напугали – но все же не настолько, чтобы он отказался от идеи опубликовать статью и чтобы решил сдать Минича тем, кому он был так нужен. Молодец, мысленно одобрил Минич. Полон рот воды явно означало – молчать, а следовательно, главный опасался прослушки. Разумно. Что же касалось доктора и рецепта – то тут никаких сложностей понимания не было. Забросить материал в отдел Хасмонею, постаравшись не очень там светиться. И конечно, действовать с оглядкой: хотя Гречин и не предупредил его, но не исключено, что эсбисты дали задание на проходной – сообщить, чуть только он появится, а может быть, и задержать. Все возможно. Нет, пожалуй, идти обычным путем сейчас было бы не самым разумным.

– Безумству храбрых поем мы, – пробормотал он себе под нос, – похоронный марш… Тум-тум-турум-тум – турум, турум, турум!

Он еще немного подумал. Как всегда после окончания большого материала, он чувствовал себя выпотрошенным, как копченая курица, и одновременно приподнятым: дело-то ведь сделано! Неплохо было бы и отметить это достижение; но Минич понимал, что для выпивки сейчас не время, да и работа, если подумать, не доведена до конца, пока текст не попал на стол к Гречину.

– Ладно, – снова сказал он вслух, по привычке бобыля. – Они хитренькие, но и нас не пальцем созидали… Какой там был номер у Хасмонея?

Он вспомнил без труда – все редакционные телефоны крепко сидели у него в памяти, а на случай чего были сдублированы и в записной книжке, – и набрал.

– Борис? – сказал он в трубку, получив соединение. – Слушай сюда. Это третья нота. Уяснил? Взрывчатая и однорукая.

– Ну допустим, – прокаркал Хасмоней после краткой паузы, потребной, чтобы в уме перечислить: до, ре, ми. Мина. Козьма Минич-Сухорук.

– Тебе крупа звонила?

– Вот только что.

– Тогда вот что. Твоя тачка в гараже?

– Или.

– Тогда спустись. Садись и выезжай на улицу. Я подсяду. Отвезешь меня, куда попрошу.

– Рошу – был такой молдавский то ли футболист, то ли еще кто-то, – сказал Хасмоней с сомнением в голосе. – Но не поп. Куда же влечет тебя твой жалкий жребий?

– Туда, где крупу дают.

– М-м… Ага. Понял.

– По улице верти направо. Я буду около через… минут через сорок.

– Так. А что я буду с этого иметь?

– Причастность к бессмертной славе.

– Суета сует. Что-нибудь другое.

– Ох уж эти мыслители… Ну, посидим за бутылкой, как только закончим.

– Предпочитаю – перед нею. И не надо числовых ограничений.

– Договорились. Выхожу.

Джины не было дома; она уехала к какому-то клиенту. Но в распоряжение Минича был оставлен второй ключ.

Он заклеил текст и дискету в большой конверт, случайно обнаруженный им почему-то в кухонном шкафчике; судя по запаху, в нем раньше хранился лавровый лист. Конверт сунул под рубашку, чтобы руки оставались свободными. Вышел и запер за собой дверь. Спохватился, что не оставил записки. Но решил, что скорее всего успеет вернуться раньше Зины – так он называл ее в мыслях. Минич не любил иностранщины.

Лифтом он не стал пользоваться. Спустился по лестнице, прилагая усилия, чтобы шуметь поменьше. Он старался не бояться, но ничего не мог с собой поделать: было страшно. Ему мерещились люди в масках, которых схватят его, увезут… Ну и что? Он не очень хорошо представлял себе, что и кому может от него потребоваться. Не станут же его обвинять в появлении небесного тела: тут претензии могли адресоваться только Господу Богу. Но что-то же было от него нужно?

Ему и в голову не приходило, что это может быть связано с информацией, которой он обладал. Для него совершенно ясно было: раз есть такие факты, пусть даже пока не столько факты, сколько предположения, – так или иначе ими следует незамедлительно поделиться с читателем. А читателями были, по его убеждению, все люди на свете – хотя он и знал, что сейчас газеты читало намного меньше людей, чем в прошлом веке.