— Ну, о том надобно было ввечеру упреждать, — пожала плечами девушка. — Я бы гостя и угостила, и собрала. Откель мне знать…

— Да, кстати, — спохватился Ротгкхон. — Ты ведь знаешь, что такое «пироги»? Ты не могла бы их испечь? Очень хочется попробовать!

— Могу, мама учила, — кивнула Зимава. — Я и забыла, что все вы, нежить лесная, до еды человечьей сами не свои.

Лесослав довольно долго размышлял над ее ответом, но в конце концов согласно кивнул:

— Да, разумеется. Испеки!

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Печь пироги мама учила старшую из дочерей больше семи лет тому назад, и с тех пор это умение Зимаве так ни разу и не понадобилось. Вспоминать приходилось на ходу — причем вспоминать по большей части безуспешно. Возможно, молодая жена и вовсе не справилась бы с этой сложной задачей — но она вовремя догадалась не придумывать отсебятины, а постучаться к соседке за советом. Та поделилась не только мастерством, но и закваской. Однако за мукой, медом и капустой с яйцами для начинки Зимаве пришлось бежать на торг, прихватив из мужниных припасов две беличьих шкурки.

С непривычки все у нее получалось очень долго: яйца отварить, капусту порубить, все вместе хорошенько перемешать, поперчить, посолить, оставить напитываться соком, развести мед в воде, замесить на этом муку, добавить в квашню соседкиного зелья, дабы бурлило и доходило. И при всем том надобно еще и мужа с сестрами накормить, пыль в доме протереть, полы помыть, золу на щелок замочить, солому на дворе поменять… Не успела оглянуться — день уже и кончился.

Две бадьи с водой Зимава оставила на печи еще с вечера — и от горячих камней та успела хорошо напитаться теплом. Заправив разбухшую квашню обратно в кадку, девушка затопила печь, помылась на темном дворе, переоделась, поднялась в светелку к Чаруше, поцеловала в сонные глаза, предупредила:

— Как поднимешься, квашню поправь и печь закрой, вскорости прогорит. Коли вернуться не успею, ешьте оладьи с медом и борщ. Я ненадолго отлучусь. Совсем наскоро отойду…

В последний момент Зимава подумала о том, что служительницам Лады нужно принести какие-то подарки, чтобы отблагодарить за хлопоты, и сгоряча схватила кунью шкурку. Уже по пути она подумала о том, что это будет слишком уж щедрым даром за молитву, что теперь перед Лесославом придется оправдываться за глупую ненужную трату — но возвращаться было уже поздно. Солнце поднималось над далекими борами, городские ворота открылись навстречу новому дню, и святилище вырастало, словно рождаясь заново, из зыбкого мягкого тумана.

Жрицы ждали ее перед рощей — на этот раз их оказалось даже три, в одинаковых одеждах, без венков, с тонкими разноцветными атласными ленточками, вплетенными в косы. Ни о чем не спрашивая, женщины схватили ее за руки, отвели от тропинки в сторону, поставили посреди полянки, быстро начертали круг на влажной от росы траве.

— Я вот… — растерявшись, сняла с плеч шкурку Зимава. — Подарок богине…

— Она в твоих дарах не нуждается, милое дитя, — ответила вчерашняя пожилая женщина. — Ей подвластны все стихии и желания. Она способна получить все желаемое сама…

Тем не менее шкурка куда-то пропала, а жрицы насыпали в ладони желто-синий порошок, сдули его в сторону Зимавы, самая молодая спросила:

— Чиста ли ты, дщерь земная? Чиста душой, помыслами и телом своим, как сия роса рассветная, как ветер утренний, как свет новый?

— Чиста, — не очень уверенно ответила Зимава.

— Тогда иди. Иди, иди. Коли чиста, ты увидишь путь…

Жрицы взялись за руки и закружились вокруг нее, скользя сперва по траве, а потом и над нею. За пределами их стремительного кольца набирал силу день, заливал луга и рощу жаркими лучами Ярило, ходили ратники и горожане, летали птицы — и только возле Зимавы сохранялся ясный рассвет, что отражался радужными бликами в капельках росы. Этих капелек было так много, что на солнце они начали сливаться в радугу, упругим крутым мостом уходящую ввысь. Радуга показалась девушке столь плотной и осязаемой, что она даже потрогала ее кончиком туфельки, потом оперлась всей ступней — и пошла, пошла, поднимаясь все выше над кронами священной рощи.

Однако, чем выше забиралась Зимава, тем приземленнее и обыденнее казались окружающие небеса.

Девушка увидела здесь просторные некошеные луга, усыпанные яркими цветами, увидела порхающих бабочек и скачущих кузнечиков, над головой то и дело проносились стремительные стрекозы. Среди мелодично поющих колокольчиков Зимава заметила молодую женщину, что ласково гладила по голове дремлющего малыша. Незнакомка была одета в просторный белый сарафан, наброшенный прямо поверх тела, а длинные ее волосы цвета не имели, поскольку светились подобно солнечным лучам, плетясь и скользя по обнаженным плечам. Бьющий в глаза свет скрадывал черты женщины, не позволяя разглядеть ее лица.

— Ты Лада? — неуверенно спросила Зимава.

— Да, — ответила женщина.

Девушка попыталась поклониться, и едва не рухнула вниз, внезапно поняв, на какой невероятной высоте находится.

— Не смотри вниз! — предупредила ее богиня. — Смотри на меня. Чего ты желаешь получить от меня, дитя человеческое?

— Любви! — без колебаний ответила Зимава.

— Хорошо, — кивнула Лада, — пусть будет так. Я дозволяю ее тебе. Люби!