Шрифт:
Вспоминаю о представившейся ему возможности познакомиться с королевой Румынии, большой почитательницей его книг. Королева остановилась у княгини Сузо, которая известила г-на Пруста, что монархиня очень хочет его видеть. Но только «она рано ложится. Поэтому, дорогой Марсель, сделайте над собой усилие и не приезжайте слишком поздно».
Когда в тот вечер после кофе надо было уже одеваться и ехать, он зовет меня и говорит:
— Дорогая Селеста, я устал и, пожалуй, не поеду к королеве.
Я принялась уговаривать его, что он обещал и его уже ждут, и это будет не вежливостью и к княгине, и к королеве.
— Сударь, надо поторапливаться, иначе к вашему приезду она будет уже в постели, как сказала княгиня.
Посмеиваясь, он ответил:
— Так тем лучше! Видите, все-таки я прав?
Я продолжала настаивать, он не соглашался:
— Поймите же, Селеста... Все королевы у меня и так уже были, пусть не коронованные.
Он, несомненно, имел в виду графиню Греффюль, г-жу де Шевинье, г-жу Стендиш и некоторых других.
Но, конечно, все-таки поехал, как иногда случалось, с галстуком, запачканным зубным порошком, и по этому поводу ответил мне, что это не имеет никакого значения, ведь его приглашают не ради галстука. Возвратился он нельзя сказать чтобы безумно осчастливленный, хотя и был польщен словами королевы о его книгах.
То же самое было и с Хиннисдэлями, к которым он довольно часто ездил в 1920-1921 годах. Они интересовали его прежде всего тем, что оставались ужасно чопорными посреди всех перемен в обществе после войны, хотя, несмотря на все это, и им приходилось открывать свои двери таким людям, которых в прежние времена они не пустили бы даже на порог. Я уже говорила, как он удивлялся и осуждал их, узнав, что они не только не принимали писателя Рамона Фернандеса, но даже позволяли ему ухаживать за их дочерью Терезой. Мадемуазель Хиннисдэль очень интересовала его; думаю, он даже изучал ее.
— Она единственная, кого я знаю из их круга, кто умеет исполнять современные танцы с совершенной грацией.
Не поручусь, что она не попала в последние варианты персонажа Альбертины.
Однако, начиная с какого-то момента, о Хиннисдэлях уже и речи не было, как, впрочем, и о госпоже де Греффюль, госпоже де Шевинье, госпоже де Беродьер, о Луизе Морнан и о многих других.
Только в молодости г-н Пруст усердно посещал всех их. Уже перед войной, по его словам, он встречался с людьми — так сказать, слоями — в зависимости от своих интересов, то есть для книги. Он сделал выбор в пользу торжественных дней, когда блистало общество его персонажей: большой званый обед, праздничный бал, гала-представление в Опере. Он пускал в ход свой зонд, чтобы достичь полноты собранной коллекции, и говорил:
— Боже мой, скольких людей надо перетерпеть ради кого-то одного, выходящего за рамки обыденности.
Но, уловив такой персонаж, он обхаживал его со всех сторон, искал, через кого можно было бы подступиться к нему, не внушая подозрений, будто сам хочет подобного знакомства, а чтобы все это имело вид «случайной встречи», он даже начинал с кого-нибудь из близких персонажа, вовсе для него неинтересного. Наводя разговор на нужного человека, спрашивал: «А вы хорошо его знаете? И часто видитесь?..» И так далее, пока ему не предлагали устроить желаемую встречу. Так он и вел свою линию и всегда достигал цеди. Время от времени г-н Пруст говорил мне:
— Вот уже два года, как я не подавал о себе никаких признаков жизни Такому-то, но теперь мне хотелось бы повидаться с ним. Я думаю вот что: позвоните нашему общему знакомому г-ну X. и попросите его о встрече, а там можно будет кое-что придумать.
Но обычно все устраивалось или «телефонажем», гак мы говорили, или даже просто запиской нужному человеку.
Еще до войны он сделал такой обходной маневр через графа Робера де Монтескье, чтобы познакомиться с одним из самых знаменитых денди того времени, маркизом Бони де Кастелланом, и не только потому, что ему хотелось дополнить новыми чертами своего кавалера де Сен-Лупа, на которого среди прочих его уже вдохновили Гастон де Кэллаве и Бертран де Фенелон. Но он чуял вокруг маркиза целое гнездо персонажей и особенно его тетку, которая вместе с госпожой Лемер воплотилась в оригиналку-аристократку и художницу г-жу Вильпаризис.
Тогда Бони де Кастеллан очень интересовал его. Чтобы заново позолотить себя, Бони женился на фантастически богатой американке Анне Гулд после чего, вознамерившись ослепить Париж, построил знаменитый Розовый дворец по образцу Версальского Большого Трианона. Г-н Пруст не успокоился до тех пор, пока и его не пригласили туда. Смеясь, он рассказывал мне, что, когда они вошли в спальню, ему первому довелось услышать классическую остроту Бони де Кастеллана, которую потом повторял весь парижский бомонд:
— Он открыл двери в спальню и сказал: «А вот и оборотная сторона медали». Но весь юмор заключался в том, что это произносилось тоном музейного гида.
Анна Гулд в конце концов развелась с ним: «Иначе он проглотил бы все до последнего цента, — говорил мне г-н Пруст. — Я никогда не видел, чтобы человек так пожирал деньги». Вскоре Бони де Кастеллан разорился. В 1919 году г-н Пруст захотел встретиться с ним, конечно, лишь из желания посмотреть, на что он стал похож. В то время мы находились в промежуточном положении — уже съехав с бульвара Османн, временно, до того, как нашли квартиру на улице Гамелен, жили в меблированных комнатах на улице Лоран-Пиша, в доме актрисы Режан. Однажды солнечным днем явился Бони де Кастеллан и пробыл всего несколько минут. Г-н Пруст сразу после его ухода позвал меня.