Едва войдя, граф де Монтескье, откинувшись назад, вперился в картину. Через минуту он повернулся и, бросив на меня пронзительный взгляд, попросил доложить о нем. Г-н Пруст предупредил меня: «Как только он явится, проводите его в малую гостиную и скажите мне». Я прошла с графом через большую гостиную, вспоминая о его невежливом замечании, громко высказанном однажды по поводу всей обста­новки, когда он был у профессора Адриена Пруста, как рассказывал мне сам г-н Пруст. Затем, оставив его на минуту в малой гостиной, я впустила его в комнату.

Конечно, этот последний визит излишне драматизировали. Будто бы де Мон­тескье пробыл шесть или семь часов. Но я точно помню, что ушел он в четыре часа, после чего г-н Пруст позвал меня и рассказал о происшедшем. Прежде всего граф спросил:

— Марсель, где вы нашли эту особу, которая встретила меня?

Это было сказано все тем же обычным для него высокомерным тоном, хотя г-н Пруст посчитал его слова комплиментом.

Как всегда, немного порассуждав, де Монтескье навел разговор на свои стихи и принялся читать их. Я это слышала у себя в комнате. Конечно, не слова, из-за проб­ковых стен, а лишь удары каблука по полу, как он часто делал, чтобы подчеркнуть наиболее значительные места. Он продолжал стучать и дальше во время разговора. Потом г-н Пруст сильно расстраивался:

— Я очень волновался от его пристукивания, ведь другие жильцы у нас в доме стараются по утрам не шуметь, чтобы не разбудить меня.

— Но откуда такие манеры, сударь?

— Ему нужно убеждать самого себя, Селеста. Вы даже не представляете, как он несчастлив оттого, что не стал великим человеком. А ведь он жаждал триумфа для своих сочинений, чтобы они не канули в вечность.

В конце разговора граф все-таки выдал свои намерения:

— Как вы думаете, Селеста, о чем он спросил меня, перед тем как уйти?.. «И все-таки, Марсель, мне хотелось бы знать, что будет с вашим бароном де Шарлюсом».

Хотя г-н Пруст и не упомянул о своем ответе, но по его улыбке я поняла, что он опять усыпил графа.

В заключение де Монтескье сказал:

— Я собираюсь в долгое путешествие, из которого вернусь уже седым. Поеду только на юг. Из Ниццы пришлю вам золоченого шоколада.

Я и до сих пор помню, как г-н Пруст произнес эту последнюю фразу. Один раз он уже говорил мне: «Знаете, Селеста, я ничуть не преувеличиваю, граф способен прислать мне отравленные цветы». А теперь он снова предупредил меня:

— Если когда-нибудь он и вправду пришлет шоколад, бросьте его в по­мойку, не открывая пакета. Я не удивлюсь, если он отравлен.

Но не было ни шоколада, ни писем. Через год граф умер там же, на юге. Как ни странно, но персонаж книги может внушать некий глубинный страх; даже после его смерти г-н Пруст говорил мне о нем:

— Поразительно, Селеста, но иногда мне никак не верится, что граф Робер умер. Ведь такой человек вполне способен представиться мертвым и скрыться под другим именем из одного только любопытства, что будет «потом»... узнать, какая осталась о нем память. Вы даже не представляете, какого он был о себе мнения!

Мне казалось, что в то время персонажи и реальные люди как-то перепутались у него в голове: в Шарлюсе он все еще видел живого де Монтескье. С другой стороны, уже много лет граф перестал существовать для г-на Пруста. Как говорится в «Обре­тенном времени», он стал одним из «привидевшихся во сне», «чья жизнь все более становилась сном», а истинной реальностью был г-н де Шарлюс.

Надо было видеть его все эти восемь лет, ночь за ночью, чтобы по-настоящему понять всю страсть, вложенную им в своих персонажей и в свое творчество, которое в конце концов и сожгло его. И только уже потом, через годы, я поняла, что он никогда не отдалялся от своей книги. И если я говорю «книги» в единственном числе, то лишь потому, что, даже обдумывая какую-то одну главу, он всегда сохранял в себе идею всего творения.

Когда я появилась на бульваре Османн, он работал над тем, что стало впо­следствии «Под сенью девушек в цвету» и составило третий, четвертый и пятый тома «Поисков утраченного времени». Достаточно лишь посмотреть, как там все связано, чтобы понять — перед его взором всегда было развитие действия в целом.

Даже выезжая в свет, он не переставал обдумывать какую-нибудь ситуацию, как и при наших с ним разговорах.

И если бы я не была так молода, то, может быть, и увидела бы эту работу мысли за его улыбкой, когда он возвращался и, сняв цилиндр, говорил мне: «Идите в мою комнату, Селеста», или: «Пошли в малую гостиную, посидим немного».

Иногда, проговорив два, три, четыре часа, он останавливался, и я осмеливалась спросить:

— Почему вы не говорите все до конца, сударь?

Он смотрел на меня с теплой улыбкой и отвечал таким тоном, в котором были слышны и серьезность, и печаль: