Я протерла мокрой тряпкой мамин камень, выгребла сгнившие листья. Женщина на скамеечке сидела неподвижно, словно застыла. Средних лет, бледная, худая, гладко причесанная, вся в черном. Выщипанные брови, руки в кольцах. Мы встретились глазами, и вдруг она кивнула мне, как знакомой. Я почему-то вся похолодела.

Она говорит:

— Спасибо, что вы за ним присматривали. — И указывает на памятник «врачу-человеку».

— Я не присматривала, — ответила я. — Когда я присматривала?

— …Ну, — усмехнулась она. — Вы еще девочкой, когда навещали свою мать, клали ему на могилу цветок или ветку, забыли?

— Ах, это! — сказала я. — Да, действительно…

Мы помолчали. Потом я спросила:

— А вы что, родственница? А то странно как-то: старое захоронение, 1903 год, и вдруг вы пришли…

— Что же тут странного? — сказала она. — Можно и через сто лет прийти. Время мы сами выдумываем…

Я удивилась, не нашлась, что сказать.

— У меня к вам есть разговор, — сказала она и поднялась со скамеечки. — Приходите завтра.

— Куда? — не поняла я. — Сюда, на кладбище?

— А что? — У нее вдруг стало презрительное лицо, словно я сказала глупость. — Что вам здесь мешает? Смерти боитесь? Так ведь смерть-то не здесь. Она там, в городе.

У меня вдруг начала болеть голова, и эту женщину с выщипанными бровями я видела словно в каком-то тумане.

— Приходите, приходите, — повторила она. — Я хочу вас поблагодарить за него. — И опять кивнула на черный памятник.

— Вы меня знаете? — спросила я. — Вы меня раньше видели?

— Завтра, завтра, — заторопилась она. — Все завтра.

Встала и пошла по дорожке, не оглядываясь.

Я вернулась домой — разбитая. Мигрень кончилась, но в голове стоит какой-то звон, и я плохо понимаю, что происходит. Нюры нет, она на «даче».

На какой даче? Что с ней там делают? Позвонить, может быть, Феликсу? А где гарантия, что он скажет мне правду?

Сейчас уже поздно, темно. Мой Феликс, наверное, лежит в постели с этой женщиной, из-за которой он нас бросил. Мне безразлично. Даже если бы я была там, в той же комнате, и видела, как он обнимает ее, мне и тогда было бы безразлично.

Куда-то я собиралась пойти завтра… Ах да! На кладбище. Нет, не пойду. У этой, бледной, в кольцах, кстати, знакомое лицо. Я ее уже видела…

14 июня . Сегодня весь день лежу. Тролля выпустила на улицу и сказала: «Поешь и погуляй». Кормить его нечем. Но у меня еще остались деньги, завтра я встану и куплю ему яиц и овсянки. Он очень умный. Если я сказала «поешь и погуляй», он и поест (найдет что-нибудь!), и погуляет. Счастье мое.

Через час я (как была, в халате) спустилась вниз, открыла подъездную дверь и впустила его. Потом опять легла.

Где моя доченька? Ау!

15 июня. Утром позвонила двоюродная сестра Платонова. Он умер ночью. Похороны послезавтра. Говорит: «Слава Богу, что мы не успели проесть все квартирные деньги, а то не на что было бы хоронить».

Хоронить будут у нас, на Ваганькове, в родительскую могилу. Я, конечно, пойду.

Отпевание в десять.

Вечером приехала Нюра со своим. Она заглянула ко мне в комнату. Слава Богу, жива. Но лицо тревожное. Что-то, наверное, случилось. Может быть, сиамец?

— Мама, — сказала она. — Ян там мясо жарит. Принести тебе?

Еще чего! Чтобы я из его рук хоть крошку взяла! Лучше сдохну!

Надеюсь, они накормят собаку.

17 июня . В церкви было душно, работал вентилятор. Батюшка все время вытирал пот с лица. Батюшка молодой, но красный и толстый, как женщина. Пели хорошо, только — мне кажется — немножко торопились. Никто не плакал. Народу мало. Увидела несколько знакомых. Все постарели, не узнать.

Меня поразило то, что Платонова в гробу не было. Лежащий там покойник не имел с ним ровно ничего общего. Это был просто какой-то умерший, я бы сказала, условный умерший, с восковым, как у всех умерших, лицом, с восковыми руками. Ни одной платоновской черты! Ничего, что напоминало бы полного, кудрявого Колю!

Прощаясь, я наклонилась, поцеловала ледяной лоб, перекрестила его.

Ко мне подошла двоюродная со своей дочкой, и я сказала:

— Все, кого мне доводилось провожать, были похожи на себя, а он — нисколько.

— Да, — быстро ответила она. — Так бывает. Душа покидает тело по-разному. Одна быстрее, другая медленнее. Чем она, знаете, меньше привязана к земному ко всему, к плотскому, тем ей легче. Некоторые — ох, как мучаются, пока оторвутся! А наш — сразу ушел.

Ну вот. Платонов ушел, а я с ним ни о чем не успела поговорить. А он совсем ушел. Сразу. Ах, какая пустота, Господи!

20 июня (6 часов вечера). Этого не было, это неправда.

По порядку. Тихо, по порядку! Я должна записать.