— Мама, — говорит моя дочь. — У Яна есть друг, он очень хороший врач. И, между прочим, учился в Англии. Мы хотим пригласить его в гости. Ты согласишься с ним побеседовать?

— Я? — говорю я. — С чего бы это?

— Ну, — говорит она, а глаза становятся злые, как у волка, желтые (сейчас она мне покажет!), — мы думаем, что у тебя начинается депрессия…

— У меня? — ахаю. — Депрессия? Да ты что? Я отлично себя чувствую!

— Это неважно, — шипит она (вот-вот кинется и разорвет!). — Тебе нужно, слышишь? Тебе нужно поговорить с врачом!

Я посмотрела на нее, и вдруг меня стукнуло: неужели эта растрепанная злая баба лежала у меня внутри? И сосала мое молоко?

Она приподнялась с кресла и двинулась ко мне. Я зажмурилась.

— Ты что? — закричала она. — Ты думаешь, мы слепые? Мы же тебе помочь хотим! Ты обязана поговорить с врачом, обязана!

Я улыбнулась прямо в ее красное, раздувшееся от ненависти ко мне лицо.

— Хорошо, — говорю я тихонечко. — С врачом? А кто ему будет платить? У меня ведь денег-то — кот наплакал!

— Не бойся, — говорит она. — Это дружеский визит, это бесплатно.

Как бы они меня не упекли куда-нибудь! А что? Тогда им достается вся квартира! Все четыре комнаты! А-а, вот в чем дело! Как же я сразу-то не догадалась! Вот вам и диагноз! Депрессия, шизофрения, невменяемость еще какую-нибудь отыщут! Делать нечего, придется маскироваться! Хотите мне врача из Англии? Да ради Бога! Хоть из Африки!

Я быстренько выпроводила ее из комнаты, даже по плечу похлопала (горячая она какая-то, вся пылает), собралась, напудрилась и поеду сейчас на Первомайскую, в роддом, где родился мой олененочек.

Хорошо, что я взяла себе за правило все записывать. Так у меня в мыслях появляется порядок. Я ничего не упускаю. Еду сейчас на Первомайскую.

27 июня (полночь) . Никто ничего не знает. Даже и разговаривать не захотели. Я просила, умоляла: «Посмотрите свои архивы! У вас же должны быть документы!» Послали меня почему-то в бухгалтерию. Я туда не пошла, а разыскала главного врача. Мальчишка совсем молодой, чуть старше моего. Глаза наглые, губы порочные. С такими губами только женщин осматривать! Сказал, что подобного «эпизода» просто не могло быть. Не бывает, и все. Если матери сказали, что ребенок умер, значит, ребенок умер. Я ему говорю: «У вас, наверное, тоже есть мама?» — «Нет, — говорит, — я сирота. У дяди воспитывался». Прикусила язык. Сирота! Поэтому он меня и не понимает! Спрашиваю его: «Вы врач, у вас в руках человеческие жизни (польстила сосунку!), помогите мне. Я мать. Сердце мне подсказывает, что ребенок жив. А сердце не ошибается. Куда мне теперь обращаться? Как его искать?» — «Подождите, — он весь сморщился, — подождите! А кроме сердца, у вас какие основания так думать?»

Тут я замялась. Сказать, что у меня все сведения от их бывшей медсестры? И пусть тогда ищут в своих архивах, кто у них ассистировал на операциях двадцать пять лет назад! Или не говорить, не впутывать чужого человека? Хотя мне ведь так нужно ее найти, хоть бы фамилию узнать!

Я все-таки решила не говорить. Уехала домой. В метро рыдала. Никто на мои рыдания внимания не обратил. Да и то сказать: одна я, что ли, рыдаю! Придумала вот что: утром на кладбище, а вечером, попозже, опять в роддом. Найду там самую старую няньку, которая в этом роддоме всю жизнь прогорбатила (должна же быть такая!), и попробую ее разговорить. Опишу, как выглядит ассистентка. И вдруг мне повезет? На все деньги нужны. Эти старухи — они же нищие. Что она там получает?

28 июня. На кладбище — никого. Приехала опять в роддом. Няньки — ведьмы. Наконец нашла одну, самую старую. Она гладила пеленки. Подумать только — ничего не изменилось! Такие же вот пеленки — застиранные, в бурых пятнах, выдавали — по две на день — женщинам после родов, чтобы подкладывали в промежность. Неужели им до сих пор не разрешают белье в больницах? Наверное, нет.

Подхожу к этой бабке:

— Миленькая, вы здесь сколько лет работаете?

— Да увсю жись!

У меня сердце подпрыгнуло.

— Я разыскиваю подругу. Она была медсестрой в этой больнице.

— Ну? — рычит «миленькая». — А мне чего?

— Помогите мне ее найти! Вы ведь, наверное, всех помните! Я вам ее опишу.

— Делов у меня других нет — подружку тебе искать!

Достаю бумажку, сую ей в карман халата.

— Помогите, миленькая, в долгу не останусь!

У нее сразу другое лицо.

— Ну, какая она у тебя?

— Я ее молодой не знала, так получилось. Расскажу, какая она сейчас. По виду — лет пятьдесят восемь — шестьдесят. Узкие глаза, брови она выщипывает, росту среднего, волосы негустые. Голос хрипловатый. Нос широкий, прямой. Ходит очень быстро, почти бегает.

— Не знам, не знам, — говорит нянька. — Как ты толкуешь, так это Лена Потапова должна быть. Но она померла.

— Да вы что! — кричу. — Какое померла! Я ее неделю назад видела!

— Видела, — говорит, — так чего опять ищешь?

— Это, — отвечаю, — долго объяснять. А кроме Лены кто еще?

— Глаза, — спрашивает, — узкие? И сама такая юркая?

— Да, да!

— Ох, — тужится она. — Голову ты мне, женщина, ломаешь! Стара я для таких загадок!

Опять сую бумажку.

— Погодь, погодь, — говорит она. — Так тогда это Антонина. Точно! И голос хриплый, как у мужика! Ну? Антонина!