И правда взяла с полки колоду, начала раскладывать.

— Говори свое главное желание. Что у тебя на сердце?

— Это ты мне говори, — отвечаю я. — Тебе виднее.

— Болезнь, — говорит она. — К святому угоднику тебя везти надо. Порча на тебе.

— Ну нет! — говорю я. — Откуда на мне порча? Что я такого сделала?

— Этого я не знаю, — отвечает она и шевелит своими бульдожьими складками. — А сглаз — вот он. Езжай к Сергию Радонежскому в Троицкую лавру.

Слушаю — и мне не страшно, только зло берет.

— Я, — говорю, — к святым не езжу! Язычники вы все! Чмок, чмок! Я с Христом в губы не целуюсь!

Чувствую, что на крик перехожу и не могу остановиться.

— Да провалитесь вы все! — кричу. — Провалитесь! К угоднику! Не нужно мне вашего угодника!

Тут она размахнулась и ударила меня по щеке.

— Будешь хулиганить? — спрашивает она.

Я опомнилась. Словно бы и не кричала.

— Женщина, — говорит она вдруг. — Я тебя вылечу. Перебирайся ко мне.

— Антонина! — икает бабка. — Да ты что!

— Ладно, — говорит Антонина. — Что мы, некрещеные, что ли? Жалко ведь. Перебирайся ко мне, женщина.

У меня очень болит голова, очень.

— Я пойду, — говорю я. — Мне надо сына искать.

— Какого сына? — говорит она. — Нету никакого сына!

Я поняла, что они все между собою связаны: и Нюра, и Феликс, и эти старухи. А те, которые были за меня, те ушли. Все они там, где Платонов, здесь никого.

Антонина быстро переглянулась со старухой.

— Иди на кухню, — вздохнула она. — Чаю выпей…

Я пошла за ней в кухню, потому что почувствовала, что до дому после такой ночи не доеду. Она налила мне крепкого чаю, достала из хлебницы сдобную булочку — голубь с изюминками вместо глаз, — намазала маслом, и тут кто-то позвонил в дверь.

— Димуля! — Она вся вспыхнула и быстро вытерла полотенцем крем с лица. — Что это он так рано!

В кухню вошел такой высокий парень, что у меня заболели глаза, когда я подняла их наверх, чтобы увидеть, где кончается его голова. Он был очень худой, с длинными, почти до самых плеч, светлыми волосами, перехваченными кожаной полоской поперек лба. Я уже давно заметила, что есть лица, которые по своему строению напоминают черепа умерших. Что-то такое в костях лба, в провале рта… У этого парня было именно такое лицо. Он поздоровался, пододвинул табуретку к столу, сел — стал немного ниже — и уставился на меня.

— Кто такая? — спросил он.

Антонина пожала плечами, а бабка, торопливо евшая варенье из блюдечка, махнула рукой:

— Да мы сами не знаем! Пришла вчера в больницу, сына своего ищет.

— Где ваш сын? — спросил меня гость.

— Ну, — сказала я, улыбаясь. — Я же у вас не спрашиваю, где ваша мама.

— Умерла, — отвечает он спокойно и глаз не отводит.

Ах, как голова болит! Все сильнее, сильнее. Что же это такое!

— Женщина, — говорит между тем бульдожка. — Вы лучше ему откройтесь. Он — целитель.

А сама садится к нему вплотную и смотрит на него влюбленным взглядом.

— Да я и так все вижу, — произносит он. — И так все ясно.

— Не дается, — вздыхает бульдожка и — вижу — раздвигает колени под халатом. — Я уж, ты знаешь, к себе даже позвала, говорю: перебирайся, а то пропадешь! Не хочет!

— Ну, что делать, — говорит он. — Насильно мил не будешь.

— Вы что, — спрашиваю, — врач?

— Я лучше, — говорит он. — Лечу телесным электричеством.

Я ничего не ответила, даже не удивилась.

— Вот вы, — продолжает он, — очень одиноко живете… Ваше тело выпало из общего тепла. Так случается при одиночестве.

— Да какое одиночество! — смеюсь я. — У меня дочь дома! Зять вашего возраста! Собака! Муж был совсем недавно! Месяца полтора как сплыл! Какое там одиночество!

Бабка доела варенье и встала, вытирая губы носовым платком.

— Ну, Тоня, у тебя хорошо, а домой пора. Вечером Машу привезут, надо сготовить, прибрать надо.

Вижу: Тоня ей показывает глазами на меня, забирай, мол. Но я и сама поднялась.

— Спасибо, — говорю я весело, — хоть вы и не та, которая мне нужна, однако доброе слово, как известно, и от кошки, и от мышки, и даже от крокодила приятно. Так что будьте здоровы, всего вам самого…

Димуля вдруг тоже вскочил:

— Вы где живете? Я вас провожу.

Бульдожка так и вскинулась:

— Как провожу? А что же я?

«Господи, — думаю, — да ведь он тебе в сыновья годится! Ты посмотри на себя в зеркало! Что этому парню двадцатилетнему с тобой, старой бабой, делать?»