Россия-победительница не собиралась даровать им прощение. Они возвращались в товарных вагонах, по шестьдесят — восемьдесят женщин в каждом, или на открытых платформах, лежа впритирку друг к другу из-за недостатка места. Без вещей, в выношенной, обтрепавшейся одежде, еще молодые, крепкие, здоровые, с замкнутыми напряженными лицами, неуверенными взглядами, в которых нечеловеческая униженность, щемящая сердце покорность. Когда эшелон останавливался, никто из них не произносил ни слова, только видно было, как лениво шевелятся в попытке разлепиться плотно спрессованные тела. Сломленные, отупевшие, как запуганные животные, ко всему безразличные, разобщенные, потерявшие достоинство, они никому не были нужны: никто их не встречал, не ждал; одни мы с жалостью и грустью провожали их взглядами. Эти женщины были еще одним свидетельством, еще одним проявлением поразившей Европу чумы.

Из Жмеринки мы уехали в конце июня в сильной тревоге, абсолютно не зная, что нас ждет впереди. Наши страхи подкреплялись теми мрачными картинами, на которые мы насмотрелись в Жмеринке.

Включая «румын», нас, итальянцев, насчитывалось тысяча четыреста человек, мы разместились в тридцати товарных вагонах направляющегося на север эшелона. В Жмеринке никто не знал или не говорил, куда нас везут, но и так было ясно, что везут от дома, от Италии, навстречу несвободе, одиночеству, мраку, зиме. Единственным добрым знаком служило отсутствие в пути конвоя, но это могло быть временным упущением.

Мы ехали два дня и полночи почти без остановок, оставляя позади величественную и монотонную степь, леса, затерянные среди пустынных пейзажей деревни, широкие медленные реки. В набитых до отказа вагонах была теснота. В первый вечер, воспользовавшись тем, что состав остановился, мы с Чезаре вышли немного размяться, а заодно приглядеть себе места поудобней. В голове эшелона мы увидели несколько пассажирских вагонов и один санитарный, по виду — пустой.

— Может, залезем? — предложил Чезаре.

— Что ты! Нельзя, — испугался я.

А впрочем, почему нельзя? Кто запретил? Мы неоднократно имели возможность убедиться в том, что русским не свойственно характерное для Запада (и в первую очередь для немцев) неукоснительное соблюдение всевозможных запретов.

Мало того что санитарный вагон был пуст, он представлял собой нечто сказочное: тряска почти не ощущалась благодаря мягким рессорам, на умывальниках лежало мыло, из кранов текла вода, белоснежные простыни и теплые одеяла покрывали чудесные подвесные койки, которые можно было поднять или опустить. В изголовье той, что выбрал себе я, обнаружилась (непостижимый дар судьбы!) книга на итальянском языке «Мальчишки с улицы Пала» [26] , которую мне не довелось в свое время прочесть. Наши товарищи считали нас пропавшими, а мы всю ночь крепко спали.

Эшелон пересек Березину под вечер второго дня пути, когда красное, как гранат, солнце, клонясь с завораживающей медлительностью к горизонту, осветило кровавым светом воду, лес и историческое поле со следами последней брани — искореженными орудиями и остатками техники. Через несколько часов, уже глубокой ночью, в самый разгар сильнейшей грозы, нашему путешествию пришел конец. Под проливным дождем нас высадили из вагонов в кромешную тьму, освещаемую вспышками молний, и мы, держась друг за друга, как слепцы, полчаса шли гуськом по траве и грязи за невидимым и неведомым нам поводырем, пока не пришли, промокшие до нитки, в огромное неосвещенное полуразрушенное здание. Дождь не стихал, он проникал через дырявую крышу внутрь здания, под ногами у нас была мокрая грязь. Остаток ночи мы промучились в вялой дремоте.

Утром, когда засветило солнце, мы вышли на воздух и только тогда увидели, что находимся на территории бывшей советской казармы; помещение, в котором мы провели ночь, походило на театр. Многочисленные здания были разгромлены и опустошены с немецкой педантичностью. Все, что можно было увезти с собой, немцы, отступая, увезли. Они сняли окна, двери, балконные решетки, электрическую проводку, батареи отопления, водопроводные трубы, даже столбы ограждений. Стены были ободраны до последнего гвоздя. На железнодорожной ветке разобрали рельсы и шпалы; русские сказали, что с помощью специальной машины.

Это ни в какие представления о разграблении и вывозе военных трофеев не укладывалось, а выглядело как торжество разрушения, антисозидания; здесь, точно в Освенциме, царила мистическая пустота.

Но что немцы не смогли увезти, так это настенную роспись, незабываемые творения анонимного художника-солдата, наивные, корявые и вместе с тем яркие.

Три гигантских всадника в шлемах с мечами и палицами остановились на холме и всматриваются в бескрайние просторы, еще не оскверненные ногой завоевателя. Сталин, Ленин и Молотов, воспроизведенные с благоговейной любовью и почти кощунственной дерзостью, узнаваемые лишь потому, что один с усами, другой с бородкой, а третий в очках. Огромный, почти во всю стену, паук в паутине; черная челка закрывает ему глаза, на спине свастика. Внизу написано: «Смерть гитлеровским оккупантам!» А вот советский солдат в цепях. Высокий, светловолосый, он поднял руку, грозя своим судьям, а судьи, их великое множество, сидят напротив в расположенных амфитеатром креслах и напоминают отвратительных насекомых: у них желто-серые перекошенные лица, страшные, как у мертвецов; скрючившись, они в ужасе жмутся друг к другу, словно лемуры при ярком свете, готовые сгинуть по мановению руки пленного героя.

В этих призрачного вида казармах и прямо на траве, под открытым небом располагались тысячи людей — перемещенные иностранцы со всех концов Европы.

Благодатные солнечные лучи все сильнее пригревали влажную землю, и от нее поднимался пар. Отдалившись от здания театра метров на сто, я решил укрыться в густой траве, чтобы раздеться и просушить на солнце одежду. И вот посреди поля передо мной возник, точно поджидавший меня там, не кто иной, как Мордо Нахум, мой грек, которого я с трудом узнал из-за рыжей бороды и советской формы. Да, сам Мордо Нахум, правда округлившийся и посвежевший, смотрел на меня своими близорукими совиными глазами.