Тогда я предложил пойти с ним. Не ради курицы и не из-за его угроз, а потому, что любил его и мне доставляло удовольствие наблюдать за его работой.

— Браво, Лап'e, — сказал мне Чезаре.

Он окрестил меня так давным-давно, с тех пор иначе и не называл. Как известно, в лагере всех брили наголо, и, когда нас освободили, волосы после года постоянного бритья начали расти у всех, а у меня в особенности на удивление ровные и мягкие. Когда мои волосы были еще совсем короткие, Чезаре сказал, что они напоминают ему мех кролика, а кролик, вернее, кроличья шкурка на жаргоне торговцев, в котором Чезаре настоящий ас, будет «Лапе». Хмурого чернобородого Даниэле с его жаждой мести и кары в духе древних пророков он называл Коралли (с ударением на последнем слоге). Если с неба посыплются коралловые бусины, говорил Чезаре, он все до одной соберет, все на нитку нанижет.

Итак, Чезаре сказал:

— Браво, Лап'e, — и изложил план действий: осуществление своих безумных на первый взгляд идей Чезаре, как ни странно, продумывал до мелочей.

Курица не была плодом его воображения; от сарая в северном направлении уходила хорошо утоптанная тропинка, по которой явно все время ходили, значит, можно было предположить, что она вела в деревню, а где деревня, там и куры.

Начинало темнеть. Чезаре оказался прав: сквозь деревья примерно в двух километрах от нас на невысоком пригорке засветился огонек. Мы пошли на этот огонек, спотыкаясь о коряги и камни, отбиваясь от полчищ прожорливых комаров и бережно неся с собой единственное, что имело обменную ценность и с чем наша группа решилась расстаться: шесть фаянсовых казарменных тарелок, выданных нам русскими в Слуцке во временное пользование.

Мы шли в темноте, боясь сбиться с тропинки, и время от время громко подавали голос. В ответ не доносилось ни звука. Когда до деревни осталось не больше ста метров, Чезаре остановился, набрал в легкие воздух и крикнул:

— Ау, русски! Мы друзья, итальянски,нет ли у вас курочки на продажу?

На этот раз нам ответили: вспышка в темноте, сухой хлопок — и в нескольких метрах над нашими головами просвистела пуля. Я, боясь разбить тарелки, осторожно лег на землю; Чезаре так разозлился, что остался стоять.

— Чтоб вы сдохли! Я же сказал, мы друзья! Не бандиты, не дойч,а итальянски.Дайте же сказать, сукины дети! Итальянскимы, нам курочка нужна!

Новых выстрелов не последовало, на пригорке замелькали какие-то фигуры. Мы осторожно начали к ним приближаться: Чезаре впереди, продолжая свою убедительную речь на родном языке, я сзади, готовый в любой момент снова броситься ничком на землю.

Наконец входим в деревню. Она маленькая, всего пять деревянных домов, а перед ними, на крошечном пятачке, уже собрались в ожидании нас жители. Это в основном старухи, дети и собаки, все одинаково встревожены. В толпе, состоящей человек из тридцати, выделяется высокий бородатый старик с ружьем: значит, это он стрелял.

Чезаре считает свою стратегическую миссию выполненной и взывает к моему чувству долга:

— Давай шевелись, чего ждешь? Объясни, что мы итальянцы, не собираемся им делать ничего плохого, а только хотим купить у них курицу на ужин.

Люди смотрят на нас с опаской и вместе с тем с любопытством. Похоже, они наконец убеждаются, что два таких оборванных бродяги не представляют для них большой опасности. Старухи перестают причитать, и даже собаки успокаиваются. Старик с ружьем спрашивает о чем-то. Мы не понимаем. Я знаю не больше сотни русских слов, но ни одним из них не могу воспользоваться в этой ситуации, кроме слова « итальянски»,и повторяю его много раз подряд, пока старик не начинает сам объяснять односельчанам:

— Итальянцы, итальянцы они.

Тут Чезаре, который никогда не забывает о деле, достает из мешка тарелки. Пять штук он, как заядлый торговец, раскладывает на земле для всеобщего обозрения, а шестую берет в руки и несколько раз щелкает ногтем по краю, чтобы все слышали, какой хороший звук. Старухи смягчаются, заинтересованно смотрят.

— Тарелки, — говорит одна.

— Да, тарелки! — повторяю я, довольный, что знаю теперь, как называется продаваемый нами товар.

Нерешительная рука тянется к тарелке, которую демонстрирует Чезаре.

— Эй, ты чего? — Чезаре отступает на шаг. — Мы бесплатно не даем. — И возмущенно обращается ко мне: — Уснул ты, что ли? Скажи им, мы меняем тарелки только на курицу, чему я тебя учил?

Я смущаюсь, теряюсь. Говорят, русский язык — индоевропейский, значит, у наших прародителей должно было быть слово для обозначения курицы еще задолго до того, как сложились современные этнические группы. His fretus (иначе говоря, исходя из этого), перевожу на все известные мне языки слова «polio» (курица) и «uccello» (птица), однако вижу по реакции, что результат нулевой.

Даже Чезаре недоумевает. Надо сказать, он в глубине души уверен, что немцы говорят по-немецки, а русские по-русски исключительно из вредности, назло. Точно так же у него нет ни малейших сомнений, что они из той же самой вредности нарочно прикидываются, будто не понимают по-итальянски. А если не прикидываются, значит, они тупые невежи, варвары, одним словом. Другого просто быть не может. В ходе таких размышлений недоумение Чезаре сменяется раздражением, он начинает ворчать, чертыхаться.

Чего уж проще, бормочет он, шесть тарелок вам, одна курица нам. Да как это можно не понять, что такое курица? Курица ходит по кругу, клюет, роется в земле, кричит «кок-ко-де». И мрачно, зло, с полной безнадежностью, совсем не похоже начинает изображать курицу: садится на корточки, скребет по земле сначала одной ногой, потом другой, тычет туда-сюда сложенными лодочкой ладонями и перемежает поток своего ворчания возгласами «кок-ко-де». Однако, как известно, наше звукоподражательное междометие в высшей степени условно передает куриное кудахтанье и понятно лишь итальянцам, а больше никому.