— В таком случае я отвечу Ей лисьей хитростью. Раньше я все делала ночью: выкапывала Уилла Бентона, ездила в Баши-хаус, потом в Хивер. Наше появление в Лидсе среди бела дня должно застать их врасплох. Собери-ка ты, пожалуй, костюмы и декорации, которые раздобыл, на случай, если Дженкс не найдет твоих «Странствующих актеров». Ничто не должно помешать нам выехать в Лидс этой ночью.

Не успели затихнуть шаги Неда на дорожке сада, как Елизавета позабыла о нем и сосредоточила все свое внимание на второй странице письма. Сесил вновь пытался разыскать Сару Скоттвуд, но понимал, что на это потребуется время, которого у них может и не оказаться. А еще он выяснил, что «незаконнорожденная дочь Джеймса Батлера вернулась в Ирландию после того, как ее отец умер одиннадцать лет назад на пиру, вместе со своими шестнадцатью слугами, очевидно, отравившись едой».

— Господи, спаси и сохрани, — пробормотала Елизавета и так сильно стиснула письмо у себя на коленях, что жесткие страницы захрустели в ее руке.

«Хотя Батлеры служили Тюдорам, — прочла она дальше, — ваш августейший отец не давал указаний расследовать обстоятельства его смерти — третье оскорбление, нанесенное их семье вашими светлейшими родителями. Дочь Батлера и ее мать — долгое время бывшая любовницей Батлера, но в конце концов отвергнутая им, — уезжали в Ирландию на какое-то время, но это было до того, как Батлера отравили. Мать умерла там, но дочь вернулась и даже служила при дворе, правда в скромной должности пчеловода принцессы Марии».

Елизавету снова охватила дрожь, но она продолжила читать: «Где она сейчас, выяснить не могу; подобно Саре Скути, она исчезла. Однако я слышал, что дочь Батлера — ее христианского имени я тоже пока не выяснил — пострадала от вспышки оспы при дворе и на ее лице на всю жизнь остались шрамы, причем такие глубокие, что в былые времена она постриглась бы в монахини и носила бы вуаль…»

Елизавета оторвалась от письма. Яд в пище. Пчеловод. Вуаль. Огонь святого Антония и отравленная лисица в распятии, которое ей когда-то подарила королева Мария. И жужжание — кишащая угроза ее жизни…

Она попыталась удержать закрытыми ворота памяти, попыталась даже зацепиться за обещание Господа из ее любимого псалма, прошептав: «Окружили меня, как пчелы сот, и угасли, как огонь в терне: именем Господним я низложил их» [105] .

Но даже это не спасало от страха самой быть низложенной. Словно в трансе, Елизавета поднялась и медленно пошла на угол разоренного морозом сада, все ближе и ближе к ульям леди Корниш и к самой большой — и самой неприятной — неожиданности.

В тот день ей было одиннадцать лет, и она несказанно радовалась возвращению ко двору после многочисленных болезненных для нее ссылок, в которые отправлял ее часто менявший жен отец. Шестая супруга короля, Екатерина Парр, была любящей мачехой для всех троих детей Генриха и являлась посредником между ними и их вспыльчивым и все более нездоровым отцом. Королева Екатерина поощряла их обучение и относилась к ним с нежностью и теплотой.

Младшему брату Марии и Елизаветы, Эдуарду, уделяли больше всего внимания, поскольку он был наследником. Однако комнаты Елизаветы находились совсем рядом с апартаментами королевы в лондонском дворце Уайтхолл, а Марии позволялось иметь свою маленькую свиту, в том числе пасечницу, которая одновременно была травницей.

Марии к тому времени исполнилось двадцать восемь лет, и, к сожалению, она все еще была не замужем.

Состоявшей при ней девушке было двадцать. Она поставляла вкуснейший мед на стол королевы и иногда собирала для Марии душистые букетики и цветочные гирлянды. Пасечница казалась угрюмой и тихой, но временами говорила с веселым задором и пела посреди своих цветов и ульев.

В теплые дневные часы Елизавета часто сидела в саду и читала вместе со своей гувернанткой Кэт Чамперноун — так ее звали, пока она не вышла замуж за Джона Эшли. Но в тот день Елизавета захлопнула «Метаморфозы» Овидия и отправилась бродить по дорожкам сада одна. Она миновала солнечные часы — ее отец любил солнечные часы — и журчащий фонтан, окрашенный в белое и зеленое — цвета Тюдоров. За пристанью для барок широко разливалась и сверкала на летнем солнце бурливая Темза.

В тот жаркий послеполуденный час косые тени заскользили по земле, когда из-за кустов бирючины, служивших живой изгородью, вышла пасечница принцессы Марии. Она сжимала что-то в затянутой в длинную перчатку руке. Вокруг нее жужжало множество пчел.

— Ах, — сказала Елизавета, — ты меня испугала. Я не сразу узнала тебя в этой вуали и накидке.

Она удивилась тому, что девушка не сделала даже попытки присесть перед ней в реверансе. Мария позволяет ей такие вольности? Пасечница заговорила.

— Мой отец, — сказала она как ни в чем не бывало, — всегда шутил, что лицо — самое дорогое, что у меня есть, как и у моей мамы, поэтому я всегда остерегаюсь укусов.

— Конечно. Принцесса Мария сегодня не здесь?

— Конечно, — нараспев и почти с насмешкой повторила она слова Елизаветы и подошла ближе.

Елизавета улыбнулась тому, как пчелы, точно крошечные дрессированные собаки, повсюду следовали за ней, отскакивая от вуали и садясь на плечи.