– Ефимок дай.

– Хочешь копейку?

– Я не продешевлю – давай ефимок!

Боярыня не пожалела, купила камень. Мужики, стоявшие на пристани, удивлялись:

– Везет дураку. Нам бы так!

– Да ведь в ум не пришло.

– Вот тебе и дурак.

Погогатывали.

– Скажи, Николенька! – спросила Енафа. – Где мой сыночек?

– С птицами, – ответил дурак.

– С птицами?! Да я его к Лучке Тугарину отвезла, к бортнику. Может, с пчелами?

– Нет, – потряс головой Николенька. – С птицами.

– А мой где сынок? – спросила боярыня.

Дурак улыбнулся:

– Возле пушки, со стрельцами.

– Иван с отцом, в Нижнем, – сказала Федосья Прокопьевна. И посмотрела Енафе в глаза. – Помнишь отшельника Арсения?

– Как не помнить. До сих пор стыжусь его грубости.

– То была не грубость, – покачала головой Федосья Прокопьевна. – То – пророчество, да нам не разгадать… Мы ведь умные. Скажи, Николенька, что будет с нами вскоре?

– В церкви вам стоять, слезы лить, – весело откликнулся Николенька и протянул боярыне еще один голыш.

– Да ты купец.

– Купец, купец! – по-собачьи завертел задом Николенька и все тянул, тянул боярыне камень.

Она взяла и дала ему медную копейку.

– Нет, нет! – закричал дурак. – Обманула! Ефимок давай! Ефимок!

И горько расплакался.

– Дай ему, Енафа, у меня нет с собой.

Енафа бросила дурачку ефимок, и тот проворно поцеловал ее в сапожок, а в сторону боярыни плюнул.

– Все на тебя будут плевать! Все!

Федосья Прокопьевна взяла за руку Енафу и, не оглядываясь, взбежала по сходням на корабль.

Енафа была ни жива ни мертва. Как боярыне не осерчать на нее? Господи! Что за несчастье такое с этими пророчествами?!

– Мелет он чего ни попадя, – сказала в сердцах Енафа. – Совсем дурной стал! Ну откуда у Лучки Тугарина птицам взяться? Он в лесу зимой не живет, вся его скотина в Мурашкине.

Федосья Прокопьевна была задумчива.

– Ступай, Енафа, к деньгам. Я тебе ключницу мою пришлю. Как посчитаете, ты ко мне приходи. Вечером уж очень хорошо на мир Божий поглядеть. Господи, есть ли что краше Волги?! – И опять призадумалась. – Тебе – поцелуй, а мне – плевок, мой сын с пушками, твой – с птицами. Уж очень умные дураки на Руси!

Вокруг Иовы, сына Енафы, скакали, взмахивая рябыми совиными крыльями, огромные птицы. Тела в перьях, ноги в перьях, с когтями, вместо лиц – совиные глаза и железные, крючком, клювы.

Бедный Иова, венчанный Лесовухой в цари, успел побывать и в небесных царях – у капитоновцев. Лесные люди нашли его чудом. Енафа всего раз и открылась, да слушателем оказался Лучка Тугарин по прозвищу Зорко.

Возвращение царя-птицы стало для людей леса их возрождением, хотя и печальным. Многое было забыто навсегда. Жрец-царь в лучшие времена повелевал не только людьми, но и всем лесом. У него деревья ходили друг к другу в гости. У него птицы говорили человеческим голосом. Змеи служили ему, медведи его охраняли, волки служили рассыльными, а лисицы – ворожеями. Носили колдовство в деревни – к людям, в соседние леса, на головы леших неслухов.

Бор, куда привезли Иову, стоял на горе. Сосны, сцепившись вершинами, были как одна голова. Но бор только заслонял собою иной лес, дикий и страшный. С нежданными провалами, откуда клубился пар, с черными зевами пещер, с обгорелыми камнями, будто вынутыми из преисподней.

На поляне возле одного из таких провалов лесные люди вырядились в перья и, ходя кругами перед Иовой, превращали и его в птицу. И он вспомнил, что уже был такой птицей. Замахал крыльями, крикнул:

– Я помню! Мне бабушка такие крылышки надевала!

Лесные люди, взлетывая над землей, сдвинули круг и осенили царственного птенца воздетыми к небу крылами. И подняли, понесли к провалу, спустили по связанным друг с другом лестницам на дно и поставили перед черным зевом пещеры.

– Иди! – сказали они Иове.

И он пошел вниз по камням, и сердце его стучало от ужаса. Камни под ногами погромыхивали, над головою что-то попискивало, шевелилось. Но ему сказали: «иди», и он шел, чувствуя приближение чего-то большого и холодного. Вдруг нога нащупала гладкое. Он повозил носком, поупирался – твердо. Встал двумя ногами – гладко, скользко. Опустился на корточки, пощупал – лед!