Звезды от таких-то слов высыпали на небо густо, глядели на Енафу да дрожали-дрожали – так мир дрожит в глазах через слезы.

Борис Иванович Морозов приехал в Рыженькую. Здесь, от Москвы подальше, строил он каменный дворец для соколов и сокольников. Уж очень место пригожее. Высокое, к небу близкое, с далями, с голубым запредельем. С соколами замыслил Борис Иванович доживать свои дни. На другое утро по прибытии в легкой повозке на паре лошадей поехал прокатиться без всякой цели, а одного удовольствия ради. Даже кучера с собой не взял, ехал с Лазоревым.

Осень не торопилась спалить леса в своем неумолимом огне. Одни осины багровели, да буйный кипрей сыпал на травы пепел отгоревших цветов.

– Что это?! – изумился Борис Иванович.

Лазорев остановил лошадь.

Здоровенный мужик и с ним жена его тянули соху, а за сохою шел старик.

– Да ведь это же отец Енафы, – узнал Лазорев. – Дозволь, государь, спросить, что за беда у них стряслась, Семья была зажиточная.

Лазорев соскочил наземь и прямо по паханому полю пошел к Малаху, Емеле и Настене.

– Под озимые, что ли, пашете? – спросил он у старика.

– Под озимые.

– Почему не на лошади?

– Нет лошади, господин. Со двора свели.

– Да кто посмел? Что за разбойники?

– Судьи, господин, обобрали.

– Да неужто вы меня не узнаете?

– Как не узнать? Благодетель ты наш!

И сначала Малах, а за ним Настена и Емеля бухнулись Лазореву в ноги.

– А ну вставайте! Не срамите меня перед боярином. Чем брякаться, расскажите толком, что случилось с вами?

Малах поднялся, а Емеля и Настена из почтения и за-ради великой благодарности – не посмели.

– Ты, господин, Емелю нашего от смерти уберег, а от судей в Рыженькой спасения никому не было. Пустошили дворы и дома. У нас забрали лошадей, быка, овец, телегу, холсты, тулупы. Одной коровой кормимся, – объяснил свою безлошадную долю старик. – Дочек бы моих покликать, да не знаю как. Обе в Москве. Я стар, до Москвы не дотащусь, а у Емели языка нет.

Лазорев вернулся к боярину.

– Долгая история, Борис Иванович, чтобы рассказывать, но эти люди мне почти родня. Помнишь, государь, когда здесь, в Рыженькой, приказчика топором по голове угостили, а дом его сожгли?.. Судьи в те поры разорили многих крестьян, а этому семейству больше других досталось. Дозволь, государь, я из своих средств на лошадь старику Малаху пожертвую…

– Мужики наши с Глебом Ивановичем, а лошадей ты им будешь покупать? – усмехнулся Борис Иванович. – Позови пахаря.

Малах подошел, поклонился. Седые волосы над высоким лбом стояли нимбом. Лицо открытое, хорошее, глаза внимательные – русский честный человек.

– Бог помочь, старче!

– И тебя Господь пусть не оставит.

– Спасибо, – сказал Морозов. – Скажи, ты ведь давний житель, здесь соколы водились когда-нибудь?

– Копчиков много, есть ястребы, сип на болоте живет, а соколов не видел.

– Ястреб тоже славная птица, да охотится в угол… Спросить тебя хочу, старче. Не пойдешь ли служить на мой сокольничий двор? Конюхом тебя возьму.

– Я человек Глеба Ивановича, твоего брата.

– С братом мы как-нибудь поладим.

– Стар я для конюхов. Твои лошади, боярин, не чета крестьянским.

– А я тебя беру в главные конюхи.

– Что ты меня искушаешь, великий господин? Я на зяте да на дочери пашу. Какой из меня конюх, из безлошадного?

– В моей повозке две кобылы, бери одну на выбор. Вот и будешь лошадным.

– Так прямо и выпрягать? – удивился Малах.

– Выпрягай. А с полем управишься – приходи на соколиный двор. Место главного конюха – твое.

Малах поклонился, коснувшись рукой земли. Когда же разогнулся, по его лицу катились слезы.

Лазорев взял старика под руку:

– Какую тебе, правую, левую?

Малах глянул и, опуская глаза, показал на левую.

– И я бы левую взял! – обрадовался Борис Иванович. – Не промахнулся я, старче, хорошего себе конюха нашел.

А Настена знай себе поклоны отвешивала, Емеля косился на нее и тоже тыркался лбом в землю. Невпопад у них выходило: Настена – пластом, а он только руку ко лбу тянет. Улыбнулся Борис Иванович, сказал Лазореву, когда они отъехали: