Спускались сумерки, когда Броз наконец доплелся до своего дома и вошел во двор.

Вид родных мест обрадовал его. От дома тянуло дымком, и в воздухе вкусно пахло жарким. На старом дереве, которое росло возле курятника, уже созрели абрикосы. Броз посмотрел на дерево, надеясь увидеть своего индюка. На нем птица обычно устраивалась на ночлег. Броз нежно позвал своего любимца, вглядываясь в темноте в густую листву. Но индюк не откликался, не кулдыкал в ответ.

Зато в доме слышался смех и веселый детский галдеж. Это показалось Брозу странным и привело его в замешательство. Никогда раньше в его доме нельзя было услышать смеха. В душе нарастала обида: Лиззи и дети, по-видимому, в его отсутствие неплохо проводят время.

Окно на кухне ярко светилось. Броз пошел на свет и вдруг увидел под ногами несколько белых перьев. Он наклонился, подобрал их и внимательно на них посмотрел. Это были перья индюка.

Ужасное подозрение закралось в душу Броза. Стояло рождество, индюка могли зарезать и съесть на обед. Злоба, вечно тлеющая в нем, вспыхнула с новой силой. Броз стоял в тени абрикосового дерева и, дрожа от ярости, всматривался в освещенный квадрат окна.

Потом медленным, тяжелым шагом он двинулся к дому, прижался к стене и сбоку заглянул в окно. Зрелище, которое ему представилось, заставило его крепко выругаться. Кухонный стол был весь уставлен фруктами, пирогами и цветами. Тони и Лиззи сидели за столом напротив друг друга, перед ними стояли бокалы, наполненные красным вином. На головах у детей были бумажные цветные шапочки. Они веселились вовсю, с аппетитом уплетали угощение, а когда рот не был набит, болтали и визжали от удовольствия.

На блюде, стоявшем перед Лиззи, лежали остатки жареной птицы. Тони взял с блюда ножку и с аппетитом вонзил в нее зубы. Тони — человек, из-за которого он потерял компенсацию и который засадил его в тюрьму! Броз это на всю жизнь запомнил. Теперь он уже ничуть не сомневался в том, что Лиззи, Тони и дети поедали его индюка.

Гнев, кипевший в нем, толкнул Броза вперед. Он бросился к двери и ворвался на кухню, схватив стоявший у стены топор.

— Где мой индюк? — заорал он. — Вы зарезали и съели моего белого индюка!

— Нет, нет! — закричал Тони. — Ты ошибаешься, Броз.

— Это старый леггорнский петух, — завизжала Лиззи.

Одним ударом Броз свалил на землю Тони и двинулся на Лиззи.

Девочки бросились к матери и уцепились за ее юбку, а мальчик, отскочив от стола, с грохотом упавшего на пол, бочком прокрался к двери и помчался по лесной тропинке к хижине Джо и Аугустино.

Когда бешенство в нем улеглось, Броз, не веря своим глазам, уставился на картину разрушения: поломанный стол, разбитая фарфоровая и стеклянная посуда валяется на полу среди пирогов, цветов и фруктов. Тони лежал на том самом месте, где упал. Вокруг Лиззи была лужа крови. Рядом с Лиззи лежали ее маленькие дочки, неподвижные и молчаливые, в своих цветных бумажных шапочках. Отсутствия мальчика Броз не заметил. Он стоял и сам удивлялся, что натворил его гнев всего за несколько минут.

Сжимая в руке топор, он вышел, спотыкаясь, из комнаты и поставил топор на место, у входа. Рука его, обагренная кровью Лиззи и детей, была влажной. Он вымыл ее под краном во дворе, дивясь тому, что наделала эта рука.

Он не чувствовал раскаяния и не винил себя, но дикий, леденящий страх начал охватывать его душу, страх перед последствиями того, к чему привело его бешенство.

Не помня себя, он шаткой походкой направился к абрикосовому дереву и уселся под ним. Убежать от нависшей над ним расплаты — такая мысль даже не приходила ему в голову. Обессиленный, в каком-то дурмане, сидел он и размышлял над тем, что произошло. В мозгу мелькали смутные обрывки воспоминаний. Вот избивают худого, оборванного ребенка, а мать, робкое, беспомощное создание, стоит рядом; мальчишки на школьной спортплощадке дразнят уродливого, грязного парнишку; вот он уже юноша, он думает лишь о том, как бы урвать себе кусок побольше, и презирает всех вокруг.

Потом он увидел того же юношу уже взрослым мужчиной. Вот он расхаживает с чванливым, независимым видом, коренастый и крепкий, и люди боятся его, как раньше он боялся их. Вот он, Броз Бауэн, боксер на ринге; толпа криками подбадривает его; чемпион сезона, он за большую плату ведет нечестную игру; нокаут, он теряет сознание; дикие вопли зрителей, которые радуются его поражению…

Он боялся и ненавидел людей, и эти чувства никогда не покидали его. К женщинам он всегда питал недоверие и презирал их, он считал, что эти слабые создания существуют лишь для того, чтобы удовлетворять мужскую похоть.

Но белые индюки, при чем тут они? Почему эти создания заняли такое место в его жизни? Этого он и сам не знал. Видимо, любовь к ним компенсировала в его душе жажду какой-то неземной красоты, которой он мечтал себя посвятить, чего-то такого, что никогда бы не причинило ему горя и не задело его больное самолюбие. Смутно он сознавал все это.

Тьма окутала его сгорбленную фигуру и холмы вокруг. Потом медленно выплыла луна и поднялась в небе, заливая двор неясным светом.

Во двор гордой поступью вошел индюк. Услышав в тени абрикосового дерева шорох, он распустил большим веером хвост и прошествовал дальше, распушая серебристо-белые перья, покачивая пурпурно-красной бородкой и грозно кулдыкая.

— Не пойму, в чем тут дело!

Одри Ирвин внимательно глядела на абрикосовое дерево.

Оно выделялось своими голыми ветвями среди цветущих фруктовых деревьев, раскинувшихся по склону холма.

— На вид здоровое, сильное. А ни разу не плодоносило и даже не цвело никогда, мистер Макнелли.

Старик посмотрел на дерево. Взгляд его задумчиво скользнул по раскидистым ветвям, по крепкому стволу.

— Н-да, — произнес он медленно. — Боюсь, не застыли ли в нем соки.