— Ты вся отпадная, — сказал я тихо.

Она повернулась ко мне и спросила негромко и с недоверием в голосе:

— Правда?

— Правда.

— Это тебе так сказали… или ты сам решил?

— Что мне другие? — ответил я с обидой. — Мы всегда все делаем по-своему. Даже если сосед прав, скорее шагнем в неправость, чем дадим подумать на себя, будто на нас подействовали… У тебя и здесь таблетки?

Она кивнула, на блюдце выкатились мелкие цветные шарики драже.

— Ты разве не принимаешь?

— Только дикари не принимают, — ответил я.

Человек, как ни крути, все-таки обезьяна, хоть и наиболее развитая и социализированная. Но все, чем наполнена жизнь человека: война, культура, искусство, религия, политика, этикет, — лишь продолжение обезьяньих инстинктов. Сейчас же мы, начиная принимать препараты нового поколения, вступаем на первую ступеньку изменения самой сути человека… точнее, сходим с той линии, что роднит нас не только с обезьяной, а через нее со всеми предками, вплоть до амебы.

— А тетракс пьешь?

— Рассасывал под языком, — сказал я.

— А я колола, — призналась она. — Так действует быстрее. Неужели я прошла дальше тебя?

Я покачал головой:

— Я тоже сперва колол. Но так слишком взрывной эффект, а длится всего семь часов. А когда под языком — голова ясная, а память абсолютная двенадцать часов!

— И все это время держишь под языком?

Я рассмеялся:

— Не все, но приходится долго, ты права. Что делать, технологии пока несовершенны…

Я услышал писк и ощутил царапанье в кармане, словно там проснулась мышь и пытается выбраться. Алёна смотрела, как я запустил руку в карман и что-то там ловил, в ладони появилась крупная капля ртути размером с грецкий орех. Алёна смотрела с любопытством, у меня Claytronics-2, первый выпуск, стоит баснословно дорого, это потом цена упадет в разы, а сейчас у меня в ладони предмет зависти модниц. Сверкающая капля на миг вытянулась, превращаясь в видеокамеру, я подвигал пальцами, еще не наловчился моментально находить нужное мне, и Алёна успела увидеть с десяток разных вещиц, пока у меня в руке не оказался обычный мобильник. Он в две секунды расплылся в тонкую лепешку, застыл, превратившись в экран. Изображение в триколоре, Тимур на фоне городского пейзажа, в руках лист бумаги, и сразу возопил возмущенно:

— Ты посмотри, разве это не свинство?

Буковки мелкие, рассмотреть не удавалось, я сперва зуммил до предела, потом махнул рукой и направил на стену. Автоматически включился проектор, стена превратилась в огромный экран. Я пробежал глазами по ясно читаемым строкам, в окошке появилось лицо Тимура, он с ходу комментировал отдельные пункты.

Я поморщился:

— Ну и что?..

— Они же сперли! — крикнул Тимур. — За воровство идей суды теперь головы снимают! А там не только идея, но и куски программного кода!

— Доказывать придется долго, — сказал я с сожалением. — Но пусть Мясоедов ворует, пусть… Мы даже в суд подавать не будем.

— Почему?

— Пусть увязнет, — пояснил я. — Идея нашего «Виртуального мира» замечательная, но… хороша для вчерашнего и сегодняшнего дня. Для завтрашнего — надо иное. Мы это сделаем! А он прогорит… Ладно, Тимур, у меня сегодня очень серьезный день, а завтра вообще ждет чуть ли не плаха. Давай, увидимся!

Я отключил связь, Алёна перехватила мой внимательный взгляд, вскинула брови:

— Ты чего?

Я сказал с откровенностью человека, который вот-вот станет прозрачным со всеми его мыслями и чувствами:

— Похоже, я хочу тебя затащить в постель.

Она наморщила нос:

— Да зачем это тебе?

— Не знаю, — ответил я с неловкостью. — Атавизм. Когда тащишь женщину в постель, то вроде бы утверждаешь над ней свое превосходство.

Она мягко улыбнулась:

— Володя, тебе не надо утверждать свое превосходство надо мной! Я его и так признаю целиком и полностью. Ты — лучший, ты — умнейший, ты самый креативный, ты вообще самый замечательный!

Я пробормотал:

— Даже самые лучшие женщины предпочитают, чтобы их подруг хвалили за ум, а не за крутые бедра и шелковый анус. Так и мы предпочитаем, чтобы нас хвалили вовсе не за ум…

Она расхохоталась:

— Но ты же не таков?

— Я тоже так думал, — пробормотал я.

— И что изменилось?

Я прямо посмотрел на нее.

— Сам не понимаю. Это что-то в тебе. Признавайся, что?

Она пугливо осмотрела себя, даже попыталась заглянуть за спину, выворачивая шею, как скрипачка.