Шрифт:
– Более того, – подсказал я вежливо, – насколько я натаскан во французском этикете, хозяин должен хватать с блюда гостя каждый кусок и жрать, жрать, жрать, чтобы из ушей лезло, тем самым доказывая, что не отравлено. С вином, кстати, то же самое.
Он вздохнул:
– Надеюсь, это не распространяется на женщин, их тут немало, на которых падет ваш благосклонный взор…
– А что, уродины?
– Нет, но жена у меня строгая. Старые принципы, знаете ли. К тому же она из провинции…
– Из Вандеи?
– Представьте себе. А я – якобинец!
– Любовь зла, – посочувствовал я. – Так что надо этим пользоваться. У меня жены нет, но есть женщина… кстати, еще тот зверь! Всегда страшусь обидеть.
Мы обменялись понимающими улыбками, мимо проплывали стены в картинах, Этьен вел меня к дальней двери в большом зале, и хотя дверь там притерта, как пробка во флаконе с дорогими духами, я все равно уловил ароматы хорошо прожаренного мяса и наваристого супа. Этьен отворил дверь с улыбкой, наш разговор после приземления вертолета слушают десятки ушей, и по одному намеку о желании перекусить тут сразу же бросились накрывать стол.
Навстречу пахнуло прекрасными запахами обильного стола, под стенами выстроились четверо добрых молодцев с салфетками на сгибе левого локтя. Красномордый мужик в белом переднике как раз ставил на середину стола что-то невообразимо пахучее, ароматное, я только видел золотистую кожу, торчащие кверху культяпки, кожа блестела, потрескивала под пальцами, ноздри мои жадно затрепетали.
– Спасибо, Жюльен, – сказал Этьен довольно. – Вы свободны. Если понравится ваш послезавтрак, получите орден Почетного легиона. Если нет – гильотина в соседней комнате ждет вас.
ГЛАВА 4
Повар убежал в комичном ужасе, хватаясь за голову, за ним удалились молчаливые стражи-официанты. Мы сели за стол, я в самом деле ощутил, что голоден, желудок беспокойно возится, задирает голову и с надеждой заглядывает в недостаточно широкую трубу пищевода, даже привстает на задние лапы, чтобы ухватить падающий кусок поскорее.
– Вы можете вести себя, – разрешил Этьен, – в соответствии с русским этикетом.
– Спасибо, – поблагодарил я. – А в чем его особенности?
– Да кто кого сгреб, – объяснил Этьен с невинной улыбкой, – тот то… и ест.
– Хорошее правило, – согласился я. – В самом деле, что нам Франция? Я успею стать французом, когда наемся. По-русски наемся. То есть нажрусь.
– Хорошее правило, – одобрил Этьен. – У нас говорят: ужин не отдавайте врагу, а делите с хорошенькими девушками.
– Знаю-знаю. Во Франции вообще все люди делятся на две категории: хорошенькие девушки и остальные уроды.
Я работал ножом и вилкой, потом оставил эти извращения, я же русский, мне можно, выдрал зажаренную ногу и пожирал ее с превеликим удовольствием. Этьен с таким же удовольствием посматривал, как я ел, сам жрякал аккуратно, церемонно, пользуясь тремя видами ножичков и вилочек. Но я уже имортист, человек будущего, а нам в этом царстве всеобщего и полного имортизма по фигу эти сложности этикета за столом, будем усложнять себе и другим жизнь в более высоких сферах, чем пузо.
Неслышно и очень вовремя появилась миленькая официантка, убрала пустые тарелки. От нее струилось милое тепло, я буквально увидел, как она заботливо стелет постель, взбивает подушки, ее пальцы выдергивают шпильки из высокой прически, и волосы тяжелым водопадом падают вдоль обнаженной, а как же иначе, спины…
Этьен проследил за моим взглядом, улыбка пробежала по губам.
– Как много девушек хороших… но тянет что-то на плохих, – сказал он философски. – У нас говорят, что если жизнь не прожигать – она сгниет. Не очень вяжется с имортизмом, верно?
– У этих острословов, – заметил я, – тест на IQ обычно показывает отрицательный результат. К старости начинаешь понимать, что… так ничего и не понял, пока поддавался тяге на, гм, плохих. И вообще поддавал.
Мы оглянулись на официантку, она уходила, почти непроизвольно двигая приподнятыми ягодицами. Этьен усмехнулся:
– Каждый подумал в меру своей распущенности, но все подумали об одном и том же.
– Увы, мы не от ангелов, – сказал я с сокрушением. – По Дарвину – из обезьяны, по Библии – вообще из глины. Нам бы только сладкое всю жизнь… Но сладостями, печеньем и конфетами нельзя вырастить из детей здоровых людей. Подобно телесной пище, духовная тоже должна быть простой и питательной.
Он развел руками:
– Это аксиома! Но… вы удивительная страна, если сразу после построения коммунизма пытаетесь взяться за новое возрождение рода человеческого! Нет-нет, я в имортизме вижу только благо. Но он настолько хорош, а мы настолько… гм, не буду за столом. Прежде чем лезть на новое покорение Эвереста, сперва надо выбраться из… озера, отмыться, отдохнуть, укрепиться молитвой… в имортизме есть молитвы?.. Нет?.. А жаль, ритуальные слова укрепляют решимость идти вперед и не сворачивать. Подумайте над этим! Может быть, просто дать заказ сильнейшим поэтам?