Седых сказал невесело:

– Для простого человека неважно, как человек выбился «в люди». Если мелькает на экранах, дает интервью – значит, «один из лучших людей общества», мать его за ногу такое общество…

Тимошенко подошел, похлопал по тонкому и острому, как у птицы, поникшему плечу соратника:

– Успокойтесь, Денис Гаврилович. Не мать, а мы его за ногу, да с размаха о столб пустой головой. Владимир Дмитриевич уже работает над этим… Работаете, Владимир Дмитриевич, или стихи болотных поэтов читаете?

– Озерных, – огрызнулся Романовский раздраженно. – Озерных, туповатый вы… человек, хотя у меня возникают некоторые сомнения насчет вашей принадлежности к этой высокой расе.

Я вскинул руки в общем прощании, а уже с порога посоветовал Александре:

– Гони, не оставляй их здесь ночевать. А то все ковры заблюют.

Мазарин запросил срочной встречи, прибыл немедленно, меня встревожило его очень серьезное лицо с потухшими глазами.

– Что-то случилось, Игорь Игоревич?

– Да, – ответил он раздраженно. – Пятая колонна работает очень активно. По всей Москве, да и по России тоже возникают стачечные комитеты. В основном, конечно, в Москве. Все привыкли, что Москва решает, а все остальные только наблюдают и бурчат. Готовится всероссийский митинг протеста, многотысячные, если не миллионные, шествия на Москву, а затем и всеобщая забастовка…

Я полюбопытствовал:

– В самом деле возжаждали вернуть мексиканские сериалы?

– Их тоже. Вообще хотят снятия всех запретов, ограничений.

В виски стрельнуло, я переждал, сказал почти спокойно:

– Это должно было произойти, но не так рано… Через несколько лет разве что. Почему сейчас?

– Правильно догадываетесь, – ответил Мазарин. – Очень богатая рука спонсирует беспорядки. Будь те чуть поменьше по размаху, я бы только радовался. Даже сам бы силами своих служб вызвал бы подобное, чтобы обезглавить, пока не пустили корни… Увы, партии грушечников и народовольцев полностью работают на подготовку к мятежу. Даже часть коммунистов клюнули, все левое крыло готово идти на баррикады… если их кто-то построит.

– Что, уже и коммунисты сами не хотят строить?

– Так у нас уже не прежние, а капиталистические коммунисты!

– Соберите штаб, – посоветовал я.

– Уже создали. Начальником, естественно, Ростоцкий, я со своими людьми буду в тени, что так удобно при неудачах и неудобно при раздаче слонов, Бронник и Медведев приняли горячее участие…

– Даже Медведев?

Он кивнул:

– Вы даже не представляете, какого сторонника нашли! Он прирожденный хозяйственник, а какой хозяйственник потерпит чего-то лишнее, вроде казино или завода по выпуску фаллоимитаторов с вибраторами от Intel? Так что он ваш с потрохами!..

Снова помрачнел, я поинтересовался мягко:

– Тяжело? Что именно?

– Господин президент, вы же все понимаете, вижу. Мы с вами, еще не зная друг друга, на разных концах помогали рушить старую систему… в том числе и это жуткое КГБ, что не столько за внешним врагом, сколько за своими! И вот сейчас я в роли такого же душителя! И хоть понимаю, что мы правы, но гадко, гадко… Тем более что те, кто уже готовит выступление, искренне уверены, что именно они выступают за свободу, за правду, за человечность, а вот мы – монстры!

– Великие идеи безжалостны, – сказал я. – К нам безжалостны тоже. Пользуйтесь всеми возможностями, что вам предоставляет ваш аппарат. На крики из-за океана не обращайте внимания. США первые перестали обращать внимания на Европу, на ООН, на ЮНЕСКО, на все-все международные комиссии, суды и гаагские трибуналы. Мы просто следуем их примеру.

– Хорошая отмазка!

– Вообще ссылайтесь на великие примеры, – посоветовал я. – А любую крамольную мысль приписывайте Ньютону, Эйнштейну, а еще лучше – персонажам из Библии.

– Спасибо за мысль, господин президент! Меня совершенно не мучит приоритетство.

– Действуйте.

С неделю я не покидал Кремля, решая вопросы, принимая делегации, разбирая конфликты между отраслями, а перед выходными ко мне в рабочий кабинет тихохонько проскользнул Седых, весь сплошное смущение и воплощение неловкости, проговорил негромко:

– Бравлин, не знаю, как и сказать…

Я молча смотрел на его желтое морщинистое лицо, Седых раньше не отличался особой щепетильностью, скорее напротив, даже очень не отличался, а сейчас елозит глазами по полу, по столу, едва не сшибая на пол бумаги.