– Давай, – сказал я обреченно. – День прошел всего с двумя-тремя крупными неприятностями и десятком мелких, а это для президента такой страны, как Россия, просто неестественно хорошо, верно?

– Не знаю, – ответил он. – Мне повезло: ни шапки Мономаха на голову, ни даже кардинальской мантии… тьфу– тьфу!

– Да ты хоть сядь, – посоветовал я, – а то переступаешь с ноги на ногу, как перед маркизой, у которой конюшня сгорела, и все такое дальше.

Он жалко улыбнулся, кивнул, начал оглядываться, все выбирая, где сесть, что тоже для него непривычно, никогда не смотрел на формальности, наконец уселся поближе, пугливо оглянулся, еще больше понизил голос:

– Всего лишь хотел предупредить, что… Вы знаете, Бравлин, как мне это гадко делать! Чувствую себя последним дерьмом, в то же время надо в это дерьмо влезть… Пусть не по уши, но и до колен – противно, знаете ли… Словом, наш дорогой Вертинский упорно говорит насчет ветви имортизма «с человечьим лицом». Вроде бы все и правильно по его словам, но что-то у меня гадкое предчувствие. А он уже готовит некую программу. Это тот же имортизм, только сильно смягченный, как он говорит. Для тех, как он объявил, кто готов бы влиться в ряды имортизма, но отпугивается максимализмом…

Он мялся, краснел даже, весь несчастный, как-никак Вертинский числится в его закадычных дружбанах, еще с университетской скамьи вместе, последнюю корку и ту пополам, а сейчас как будто доносит, как Павлик Морозов, на друга заради идеи.

Я сказал горько:

– Но вы, похоже, не очень-то верите в искренность такого объяснения?

Он замялся, встал, снова сел и лишь тогда промямлил:

– Не знаю, как и сказать…

– Да так и скажите.

– Я в самом имортизме не вижу обязательности максимализма, – ответил он с трудом. – Имортизм велит быть человеком в той мере, в какой человек способен им быть… Кто не может прыгнуть выше, того не принуждают прыгать… выше. Обязательно лишь общее требование: не спускаться с горы, когда можешь не спускаться!.. Так что не вижу необходимости в каких-то смягчающих правилах. Мне показалось… Бравлин, мне это трудно выговорить, уж поверьте, но попытка создания фракции – это сознательный раскол имортизма. Я понимаю, в каком неловком положении оказываетесь и вы…

Я стиснул челюсти, от злости в глазах потемнело. Если бы только неловком! Попробуй я раскрыть рот, сразу скажут, что зажимаю внутрипартийную критику, всю власть жажду подмять под себя, все решения – только от себя, к мнению соратников не прислушиваюсь, ведь каждый просто уверен, что именно он вещает вечные истины, а все остальные – дураки набитые, слушать их можно только в том случае, если их слова и выводы совпадают с мнением его, единственного и замечательного гения всех времен и народов…

– Не знаю, – выдохнул я. – Не знаю, что и сказать.

Он помялся, развел руками:

– Я тоже не знаю. Но что-то надо!

– Наверное, – ответил я тяжело. – Просто мне в такой ситуации бывать не приходилось тоже. Я просто не знаю.

– Сочувствую, Бравлин.

Я быстро пробежал мысленным взором по основным вехам имортизма, зацепки что-то нет, переспросил:

– А в каком месте пытается расколоть?

Седых ответил уныло:

– У меня создалось впечатление, что ему все равно где. Лишь бы отколоть веточку и возглавить. Естественно, привлечь к ней внимание имортистов, а затем захватить полную власть. Если не получится, то хотя бы остаться генералом в своем… суннитстве или шиитстве, как там назовет. Пока что бьет на то, что молодежь не примет идеи Бога…

Я возразил безнадежно:

– Но у нас это лишь символ…

– Многие против любого упоминания о Боге! Даже как о символе. Бунтующие дети рвут связи с родителями раз и навсегда… как они считают. И не хотят о них даже слышать. Потому, дескать, чтобы не отпугивать от имортизма молодых и талантливых, надо-де создать отдельно имортизм для молодых, которые еще не созрели. Конечно, им не говорить, что еще зеленые. Наоборот, сказать, что они – наиболее свободная и вольномыслящая часть человечества, без всяких догм и шор на глазах, смело и открыто глядящая в космос… Польстить – молодежь на лесть ловится легко, их за один комплимент можно увести хоть в огонь, хоть в дерьмо по нижнюю губу.

Я задумался, во рту такая горечь, словно желчь поднялась по горлу и вот-вот польется из пасти.

– Боюсь, у него может получиться…

Он воскликнул испуганно:

– Но как же?.. Мы не готовы…

– Ислам тоже не был готов.

– Но он успел хотя бы укрепиться. До раскола прошло несколько поколений! А мы откинем копыта, если нас расщепят еще в колыбели!

Я развел руками в полной безнадежности:

– Не знаю, честно говорю. Христианство пытались расколоть еще при жизни Христа, но его мученическая смерть заткнула всем рты, о других течениях стало даже говорить неловко. Расколы начались намного-намного позже… Не знаю, что нас спасет… но мне кажется, мы, имортисты, – последний шанс природы на спасение. Господь Бог ли, Вселенский Разум или просто Вселенная, но они нами стараются удержать человечество на краю пропасти, а затем и увести в более безопасные и приспособленные для творчества земли. Вселенная пытается спастись!.. Для этого она вызвала к жизни нас, имортистов!

В субботу я созвал заседание имортбюро на моей загородной даче. Вертинский прибыл едва ли не раньше всех, держался со всеми очень дружески, очень общительный, оживленный, совершенно сменивший, как сейчас сказали бы, имидж. Или стиль поведения, как говорили совсем недавно. Мне показалось, что он еще больше помолодел, словно в самом деле прибег ко всякого рода подтяжкам плюс ему вкололи пару литров адреналина.

Шашлыки делали в саду под деревьями, но повар с подсказки работников службы охраны настоял, чтобы все подавалось на веранде, там громадный стол, цветы, там соответствующая атмосфера и прочие дизайны.