Макгрегор буркнул:

– Потому простой народ и доволен своей жизнью. Он с пивком смотрит футбол, а мы пашем на его благосостояние… как он думает.

– А разве не так? – спросил Штейн ехидно. – Когда еще так заботились о простом народе?

Кронберг ухмыльнулся.

– В той же мере, как заботился, судя по работам Юджина, рабовладелец, а затем и феодал. Только феодал почему-то думал, что преследует сугубо свои личные цели.

Он поднял бокал над столом, но не провозгласил тост, а спросил меня в упор:

– Юджин, у вас есть какие-то непонятки по поводу нашей организации?

Наши бокалы с тихим мелодичным звоном сомкнулись над серединой стола. Масса серебряных пузырьков все еще стремительно рвется через кипящее жидкое золото, один вид такого зрелища настраивает на счастливое созерцание великолепия.

Все поднесли бокалы к губам, я осторожно держал его в руке, вопрос задан в лоб, неспроста задан, я ответил с почтительной осторожностью:

– У меня все еще эволюционирует представление о ней. От чисто благотворительной…

Кронберг прервал с улыбкой:

– Признайтесь, презирали тогда?

– Нет, – ответил я с той же осторожностью, все время понимая, с кем разговариваю, – просто уважал… недостаточно.

Макгрегор хохотнул.

– Уважал недостаточно! Красивый ответ. Емкий.

– Вывернулся, – ухмыльнулся и Штейн. – Значит, от чисто благотворительной… к чему?

– К активно вмешивающейся в жизнь человечества, – ответил я честно, здесь надо отвечать честно, любую фальшь заметят сразу. – Это мне нравится больше.

Они сидели в свободных позах, хозяева организации и, как теперь с холодом прозрения понимаю, практически всего-всего на свете, Штейн вообще чуть не лег, сдвинувшись по наклонной спинке вниз и забросив на подлокотники руки, Макгрегор же вопреки этикету поставил локти на стол и, чуть наклонившись вперед, смотрит на меня, как угледобывающий комбайн на жирный пласт.

– Юджин, – сказал он размеренно, – мы та организация, что все века и даже тысячелетия тянула человечество по дороге прогресса. Вернее, организации. Увы, мир бывал разделен слишком уж, но когда после опустошительных войн контакты возобновлялись, мы с изумлением и радостью видели, что даже на землях нашего самого лютого противника идет та же тайная работа, что и у нас: по вытаскиванию человечества из грязи. Мы поспешно налаживали контакты и… старались их не терять, когда короли, императоры, папы, цари, князья, шахи и султаны затевали новые войны.

Кронберг дотянулся до бутылки, я молча смотрел, как он наполнил бокалы жидким солнцем, от которого не будет головной боли и усталости в теле.

– Прозит, – сказал он, подняв бокал на уровень глаз. – Макгрегор забыл добавить, что мы всегда старались гасить любые войны. Хоть и говорят, что война – двигатель прогресса, но мы всегда понимали, что могли бы заставить человечество трудиться больше и без жестоких кровопролитий, после которых сперва приходилось отстраивать города и заново распахивать заросшие бурьяном поля, а уже потом только думать о восстановлении университетов! Наука все-таки – удел богатых стран. Стабильных. Когда говорят пушки, молчат не только музы.

– У науки тоже есть муза, – лениво проговорил Штейн. – Правда, она тоже молчит, увы.

– Словом, – напомнил Кронберг мягко, – если бы не наша организация, которой несколько веков, войн было бы намного больше. И человечество, скорее всего, ездило бы еще на телегах.

– Если бы вообще уцелело, – буркнул Макгрегор.

– Если бы вообще уцелело, – согласился Кронберг. – Мы старались отслеживать изобретения, что послужат в первую очередь опустошительным войнам, и… закрывали их.

– Как? – спросил я.

Они переглянулись, по губам Кронберга пробежала улыбка, а Макгрегор, напротив, слегка потемнел лицом, уронил взгляд. Мне даже показалось, что его рука с бокалом шампанского задрожала. Во всяком случае, он поспешно опустил фужер на стол.

– По-разному, – ответил Кронберг жестко. – Иногда достаточно было подкинуть такому гению золотишка, чтобы тот тут же в загул. А там бабы, драки… словом, быстро забывает, что гений, а не просто мужик с хорошо подвешенным пенисом, у которого появились деньги. Других приглашали ко двору, давали пышные одежды, титулы, пустяковую, но занимающую время работу. Или те должны были присутствовать при всех ежедневных церемониях, что вообще-то считалось великой привилегией, за такое боролись. Лишь единицы оказывались неподкупными фанатиками…

Мое сердце забилось, он тоже помрачнел, а мне так хотелось, чтобы в нашей организации все шло идеально. Кронберг сказал наконец тяжело:

– К примеру, один очень юный и талантливейший математик уже в свои двадцать лет вывел формулу, что привела бы к созданию атомной бомбы. Это было почти в Средневековье!

– Не в Средневековье, – возразил Макгрегор, – Как раз эпоха Просвещения. Во всяком случае, ее так называли тогда.

– И сейчас так зовут.

– Ну, она и была такой эпохой… в сравнении.