Кронберг вперил в меня пристальный взгляд.

– Вам осталось узнать сущий пустяк, Юджин. Я все сказал про нашу организацию. Но это, собственно, больше методы. А вот цель…

Макгрегор, Штейн и Гадес молчали, улыбались, но я чувствовал, как в комнате сгущаются тучи, а воздух пронизан электричеством. Кронберг посмотрел на меня пытливо.

– Юджин, я в ваших работах уловил здоровую нотку, – сказал он. – И абсолютное отсутствие политкорректности.

– Я же занимался наукой, – осторожно сказал я, – а не политикой.

Кронберг обернулся к остальным.

– Видите? Политиканы могут придумывать любые трюки, чтобы понравиться избирателям, легко скажут, если надо, что дважды два равняется пяти или двадцати, а то и вовсе стеариновой свече, но в науке такие трюки не проходят. Там дважды два всегда равняется четырем, а умный человек всегда ценится выше укуренного алкоголика, что бы там ни говорили «зеленые», правозащитники, моралисты и прочие-прочие, кого мы вытянули на верх благосостояния и где они могут высасывать из пальца задней ноги идеи всеобщего равенства.

Макгрегор кивнул, взглянул на меня коротко.

– Юджин, вам пора несколько сдвинуть приоритеты предпочтений, – заявил он. – До этого времени вы просто безболезненно гасили конфликты, как и абсолютное большинство наших работников, но сейчас вы на том уровне, когда возможно более точное… можно сказать, хирургическое вмешательство.

– Слушаю вас, – ответил я напряженно. – Слушаю очень внимательно.

– Нам кажется, что темпы разработок приоритетных направлений начинают спадать… Вы очень хорошо поработали, сместив вектор интереса простых людей в нудизм, зоофилию и прочие радости простого человека. Да, это резко уменьшило количество демонстраций протеста, забастовок и столкновений, но…

Он развел руками, лицо стало несчастным. Я сказал осторожно:

– Позволено ли мне будет узнать…

Он отмахнулся.

– Конечно, позволено. Вам теперь позволено все. А нужно как-то переориентировать население… нет-нет, отрывать от развлечений нельзя!.. но все же как-то побудить больше вкладывать деньги в развитие новых технологий. Предпочтительно биотехнологий, а также нано– и вычислительной техники.

Макгрегор вставил:

– По данным наших аналитиков, в следующем году будут охотнее всего покупать акции компаний горнолыжных курортов, нефтеперерабатывающих комплексов, рыболовной, а также, естественно, газовой. На втором месте акции массмедиа, бумажной промышленности… Короче говоря, акции высоких технологий в этом году упали с третьего места по росту инвестиций на пятое, а в следующем сдвинутся на седьмое-восьмое.

– А этого очень бы не хотелось, – сказал Кронберг хмуро.

– И мне, – сказал я искренне. – Простите…

Он отмахнулся.

– Вы совершено правы, не извиняйтесь. Что толку от быстрейшего развития горнолыжных курортов, если у вас через год-два начнут скрипеть суставы, а старческие немощи проявляться все нагляднее?.. И тут уж неважно, есть у вас миллионы или нет.

– Я запомню это, – сказал я пылко, – как приоритетное задание!

– Спасибо, Юджин, – сказал Кронберг, чем меня удивил настолько, что я встревожился. Небожители только отдают приказы, но не снисходят до спасибостей. – Да, это самое приоритетное.

Макгрегор, допивая шампанское, обронил лениво:

– Слава богу, уже даже церковь пришла к мнению, что жизнь неизлечимо больных людей поддерживать не следует. Если раньше двадцать медиков высшей квалификации из года в год были заняты только тем, что поддерживали жизнь безнадежного паралитика, – это та дурость, принятая нашими дедами, за которую расплачиваемся мы, внуки.

Кронберг поморщившись, торопливо уточнил:

– Юджин, делайте поправку на простых паралитиков и… ценных. Вы понимаете, что мы сделаем все, чтобы поддерживать жизнь крупного ученого! Но поддерживать жизнь вечно пьяного слесаря, что и трезвым никогда не был, пользы обществу от него никакого…

Я кивнул.

– Понимаю.

Он добавил:

– Вот потому сейчас нам удалось продавить закон о праве на добровольную смерть, а завтра…

Он умолк, но Макгрегор, усмехнувшись, сказал желчно:

– Завтра ужесточим. Или, вернее, сузим рамки жизнеспособности. Всех прочих начнем отбраковывать.

Штейн поморщился.

– Ладно-ладно, не спешите. Я буду голосовать против. Жизнь человека пока что священна. Как нормального, так и быдла…

Кронберг сказал с укором:

– Ну что ты все «быдло» и «быдло»? Все-таки мы ученые и политики, а не польские паны времен Речи Посполитой. Замени…

Гадес сказал ехидно:

– Что, плохому танцору политкорректность мешает?

– Не политкорректность… Не хочу быть похожим на туповатого помещика.

Гадес сказал вдруг:

– А давайте назовем простой народ недосингами! Если мы – сингуляры, то они – недосингуляры. Но это длинно, а проще будет «недосинги». И достаточно понятно.

– Кому? – спросил Штейн саркастически.

– Нам, посвященным. А остальные пусть идут лесом.

Штейн поморщился.

– Слово какое-то… корявое.