– С ней все в порядке? – спрашиваю я.

По его виду можно подумать, что кто-то умер. Мотает головой. Сам не знает. Как во сне протягиваю ему мороженое и бросаюсь к двери. У лифта меня уже ждет Габриель со своей магнитной картой. Оказавшись наверху, несусь в спальню Сесилии, стараясь не думать о том, что с ней повторится история Роуз и я найду ее кашляющую, задыхающуюся, всю в крови.

Сесилия сидит на кровати, подперев спину подушками. Между пальцами ног кусочки ваты – чтобы не смазать лак. Потягивая через соломинку клюквенный сок, она мне непринужденно улыбается.

– Что стряслось? – спрашиваю я, еле переводя дыхание.

– Расскажи мне что-нибудь, – просит она.

– Что?

– Вам-то с Дженной хорошо. Поди, весело без меня время проводите.

Обиженно надувает губы. Ее живот похож на маленький воздушный шарик. Срок у нее небольшой – всего четыре месяца, – но я, в отличие от нее, знаю, что Линден готов на все, лишь бы не потерять еще одного ребенка. Он с нее буквально пылинки сдувает. Наверное, она вполне еще может позволить себе игру в мини-гольф или поплавать в подогреваемом бассейне с кристально чистой водой, а ей вместо этого приходится сидеть в четырех стенах.

– Чем вы занимаетесь весь день? – интересуется она.

– Развлекаемся вовсю, – огрызаюсь я, не в силах поверить, что переволновалась из-за такой ерунды. – Едим сладкую вату и кувыркаемся на батуте. Жалко тебе нельзя выходить.

– А еще что делаете? – спрашивает она и похлопывает рукой по матрасу рядом с собой, не спуская с меня жадных глаз. – Нет, постой. Лучше расскажи мне о чем-нибудь другом. Что у тебя был за приют?

Ну, конечно, она думает, что я выросла в приюте. Другого она не знает.

Сажусь на кровати поудобнее, скрестив по-турецки ноги, и откидываю с ее лба прядь волос.

– Я выросла не в приюте, – начинаю я. – Я выросла в городе. В большом городе, где живут миллионы людей, а дома такие высокие, что, когда пытаешься рассмотреть, где они заканчиваются, кружится голова.

Сесилия слушает меня как завороженная, и я рассказываю ей о паромах и о рыбе, которую нельзя есть, поэтому ее ловят из спортивного интереса и сразу же отпускают. Себя я в эти истории не включаю. Их главными героями становятся двойняшки, брат и сестра, живущие в доме, где всегда кто-нибудь играет на пианино. В рассказах участвуют мятные леденцы, родители и детские сказки. Одеяла, все как одно, пахнут шариками от моли и немножко любимыми мамиными духами, но только с той стороны кровати, к которой подходит мама, чтобы поцеловать детей на ночь.

– Они все еще там? – спрашивает Сесилия. – Выросли, наверное?

– Выросли, – успокаиваю я ее. – Но однажды на их дом налетел ураган, и их унесло далеко-далеко друг от друга. Поэтому больше они не вместе.

– Их унесло друг от друга? Ураганом? – недоверчиво переспрашивает она. – Глупость какая-то.

– Клянусь, так все и было.

– Но они остались в живых?

– Уж не знаю, хорошо это или плохо, – говорю я. – Но оба они живы-здоровы и ищут друг друга.

– А что их родители? – продолжает она.

Беру ее опустевший стакан со столика рядом с кроватью.

– Принесу тебе еще что-нибудь попить, – предлагаю я.

– Даже не думай. Не твоя это работа.

Сесилия нажимает на синюю кнопку, расположенную в стене над столиком, и говорит:

– Клюквенного сока. И вафель. С сиропом. И про маленький зонтик не забудьте!

– Пожалуйста, – вставляю я.

Зная, как слуги закатывают глаза, выслушивая ее приказы, могу поспорить, пройдет немного времени, пока кто-нибудь из них не высморкается ей в салфетку.

– Мне понравилась твоя история, – говорит она. – Так все и произошло? Ты этих двойняшек сама видела?

– Да, – отвечаю я. – Маленький домик со сломанной пожарной лестницей и сейчас ждет их возвращения. Раньше он был весь в цветах. Не то что весь остальной город. Химические отходы заводов отравили землю, она почти мертвая. Только их мама умела выращивать на этой почве лилии, у нее был дар. Когда она умерла, все цветы погибли. Вот и все.

– Вот и все, – вторит мне Сесилия.

Ухожу, когда ей пора делать ультразвук. В коридоре меня берет за руку Габриель.

– В твоей истории все правда? – уточняет он.

– Да.

– Как ты думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем ты сможешь сочинить следующую главу? Когда налетит новый ураган и унесет тебя обратно домой?

– Хочешь, скажу, чего я боюсь больше всего на свете? – спрашиваю я.

– Да. Чего?

– Что следующие четыре года нас ожидает тихая, безветренная погода.