– Иди-ка ко мне… – тихо сказал сотник, снял кольчужную рукавицу и начал с нежностью гладить волкодлачку по голове и шее.

А она, прижав чуткие уши к затылку, протянула острую морду и стала лизать сотника в бородатую щеку, в нос, в глаза. Вои смотрели на это с изумлением. Никто из них про такое даже не слышал. Ну, ладно, случается, что человек волка приручает. Этим не удивишь… Однако даже прирученный волк не бывает излишне ласковым с хозяином. Но приручить волкодлака, оборотня… Даже от мысли такой воев жуть охватывала, потому что говорили о волкодлаках хорошего мало, но много плохого, и вообще, волкодлак – это колдовство, в какой бы форме оно ни проявлялось. А люди перед колдовством всегда трепещут и чувствуют свое бессилие.

– Какая у тебя шерсть шелковая… – продолжал Овсень тихо, с воркованием. – У моих дочерей волосы такими были… Ты со мной пойдешь… Со мной будет лучше, чем в лесу…

Он выпрямился и грозно посмотрел на воев сотни.

– Кто волкодлачку обидит, сам порублю… – не сказал, а прорычал по-волчьи и поднял в подтверждение свой топор.

И это окружающих тоже удивило. Никто раньше не видел своего всегда спокойного сотника таким грозным. Он даже виновным в чем-то никогда так не угрожал. Вот что горе горькое, горой навалившееся, с человеком делает!..

Но гроза с глаз сотника сошла сразу, как только он услышал:

– Велемир… Стрела в груди… Со спины вышла…

Велемира медленно, стараясь не растрясти, везли на плаще между двух лосей к сотнику. Должно быть, десятник сам попросил, потому что позвать сотника к раненому было проще, но Велемир боялся не дождаться, поскольку толк в ранах имел и сам свое состояние осознавал. По крайней мере мог отличить смертельное ранение от просто тяжелого, но жизни не угрожающего. И потому торопился. Кто-то из урман выпустил все же стрелу, и стрела попала точно в грудь молодому десятнику, рядом с сердцем, хотя сердце, судя по тому, что не убила сразу, не задела. Стрелу уже сломали и вытащили, и кровь, как обычно бывает в таких случаях, обильно лилась из раны и со спины, и из груди. Овсень хорошо знал по опыту, что с такими ранениями не живут, и это было для него еще одним ударом, потому что к молодому десятнику он всей душой привязался и даже собирался отдать за него свою старшую дочь.

– Положите его сюда… – показал Овсень со вздохом, и в голосе его звучала отеческая заботливость. – Осторожно опускайте, осторожнее…

Велемир еще был в ясном уме и смотрел на сотника красными болезненными глазами, сильно жмурился, словно солнечный свет мешал ему.

– Как же так… – только и нашел Овсень, что сказать, глядя в эти глаза.

А что еще можно сказать умирающему. Вот запретил он стрельцам подходить близко к сече, так и на расстоянии смерть свой выбор сделала. Протянула костлявую руку, и стрела полетела туда, где ударила больнее всего.

Велемир тоже что-то силился сказать, но на губах выступила розовая пена и слова залила.

Внезапно волчица скользнула между ног воев к десятнику, склонила голову и стала слизывать кровь с его груди. Крови текло много, и волкодлачка только раз обернулась, посмотрев на Овсеня, словно его призывая. Волчий взгляд оказался красноречивым и много говорящим, словно желтыми глазами мысли были посланы. И цвет глаз что-то напоминал.

Овсень понял и вспомнил…

Желтые глаза…

Желтый камень…

Нужно спешить…

– Да будет рассвет без тумана, – говорил вечером хозяин причала. – Да будут попутными вам Стрибожьи внуки. Да будет путь ваш без врагов…

Рассвет так и пришел без тумана, как просил у Сварога Вакора, и еще более ветреный, чем ветреным был вечер. Стрибожьи внуки направлялись как раз в нужную сторону. Что касается врагов в пути, то это еще предстояло выяснить, но выясниться это могло не сразу, поскольку путь домой был долог и труден, и разных врагов можно было встретить множество, и в разных местах, и каждый из них мог преследовать свою цель. Но к встрече с врагами мореплаватели были всегда готовы, и это смущало их мало.

Собрались быстро и даже не стали разводить на берегу костер, чтобы сварить свежую похлебку – только доели остатки вечерней, но и доедали, учитывая желание сэкономить время, холодную, потому что разведение костра занимало много времени, а рыбная холодная похлебка, может быть, и вкуснее горячей, хотя и не согревает, как горячая. Но в летнее утро, известное дело, весла согреют быстрее любой похлебки. Воины при этом, как дети, радовались своим деревянным ложкам и готовы были благодарить хозяина причала, появись он там вовремя. А уж кованая ложка дварфа Хаствита стала вообще в глазах странников чуть ли не реликвией. На малорослого кузнеца поглядывали с откровенной завистью, как на обладателя несметного богатства.

Проводить недолгих гостей, когда скоротечный завтрак закончился, закончились все сборы, и драккар уже готов был отправиться в путь, пришли все-таки Вакора и кузнец Далята, подаривший своему бывшему уже помощнику на прощание металлический частый гребень, чтобы расчесывать бороду. Гребень кузнец, как предупредил, сам выковал, вложив в него много умения и тонкого мастерства, и рукоятка была украшена таким затейливым орнаментным узором, что его хотелось долго рассматривать. Хаствит попробовал гребень сразу в деле, но тот в его густой и жесткой, как войлок, бороде застрял, да так и остался там, как украшение. Но такой красивый гребень, в самом деле, мог быть украшением, хотя в действительности дварфу просто было больно его из бороды вытаскивать вместе с волосами, потому и оставил он бороду в покое, пусть и утяжеленную таким несколько странным предметом.