Погода портиться начала еще раньше, и Торольфу не было необходимости к ней присматриваться. Легкие штормовые ветра для этих морей были явлением естественным и привычным, никого никогда не пугали, и моряки умели с ними бороться. Просто ярл сам был достаточно поражен новым утверждением могущества Гунналуга и вообще подавлен разговорами о колдовстве и могуществе. Хотя Торольф знал уже о провале времени в два дня, но, когда это все было вслух повторено самим колдуном и в дополнение прозвучала весть о возврате двух дней неизвестно когда, это прозвучало не просто убедительно, но давяще на психику даже такого закаленного воина, как Одноглазый. Ярл в необузданной гордыне своей не хотел показать собственного смущения никому, но, если бы Торольф умел внимательно к себе присматриваться, он сам бы понял, что ощущал чуть ли не робость перед колдуном, и внутренне боялся, что эта робость видна посторонним. Сам он никогда не признался бы вслух и в другом, но готов был уже признаться самому себе в своем сожалении, что так необдуманно и рискованно прибег к помощи Гунналуга. Конечно, эта помощь существенна, но она начала уже и его самого тяготить и пугать. Кто знает, чего потребует колдун, когда Торольф станет конунгом. А запросы у него могут быть самыми угнетающими и даже неисполнимыми без потери воинской чести, которой Торольф Одноглазый весьма дорожил, поскольку больше ему дорожить было, как он часто сам говорил, нечем. Впрочем, это было неправдой, поскольку гораздо больше он дорожил собственным имуществом и так уже частично утерянным после ссоры с сыном. Сначала думалось, что через некоторое время сына удастся поставить на место и вернуть все, что пришлось отдать. Но прошло уже три с небольшим года, а Снорри ни разу не подставился отцу. И даже в этом походе он набрал себе для охраны только своих проверенных людей и шведов, которые были более склонны к нему, чем к Торольфу. Но дело здесь было вовсе не в том, что сын нечаянно и неожиданно для всех поумнел, просто Снорри Великаном руководила родная мать. Это Одноглазый хорошо знал. Но ее дни сочтены, болезнь скоро совсем прикончит старое злобное создание. И тогда сын станет полностью беззащитным в руках отца. И имущество вернется под управление одной руки. Тем более, если Торольф станет конунгом…

Гунналуг поможет и в этом, потому что сам этого Снорри недолюбливает и считает, как и отец, глупым и недалеким самовлюбленным человеком. Опять Гунналуг… Лучше бы, конечно, поменьше на него полагаться. Но, как думал Торольф, и колдуны не в состоянии предусмотреть, откуда и куда летит выпущенная из кустов стрела. А такие стрелы иногда, случается, из кустов вылетают. Конунгу будет не трудно найти опытных лучников для выполнения такой простой задачи. Человек без кольчуги от стрелы ничем не защищен. А неожиданность такого нападения не позволит ему и колдовские способности применить. Так вот и теряется могущество самых могущественных. Даже Кьотви, такой могущественный конунг, да еще всегда доспехами прикрытый, перед стрелой не устоял. Не устоит и колдун, если пожелает почувствовать себя хозяином нового конунга. Хотя так избавляться от врагов, несмотря на многие темные стороны своей биографии, Одноглазый не привык, и сам несколько тяготился подобными мыслями. Обычно он предпочитал действовать не чужими стрелами, а своим мечом. Но его меч против колдовства бессилен. И потому союз с колдуном был ярлу в тягость.

Но, с другой стороны, без Гунналуга было бы гораздо сложнее во всем, начиная с выяснения семейных отношений и кончая борьбой за титул правителя. Тем не менее и без Гунналуга обойтись было бы возможно, если собрать все силы, что есть в наличии, если не пожалеть денег и потратиться, чтобы нанять дополнительное войско из незнающих законов человеческих и всех прочих прибрежных жителей восходной и полуночной сторон. С такой силой можно было бы и на мнение бондов внимания не обращать, и попросту уничтожить всех претендентов на титул. Но… Но в этом случае претенденты могут собраться вместе, и даже под предводительством того же мальчишки Ансгара, сына Кьотви, если он вернется с мечом, уничтожить и самого Торольфа, и Снорри Великана. Да и неизвестно еще, чью сторону в этом вопросе занял бы Снорри… Конечно, одним своим присутствием на выборах, если не будет никуда высовываться, Снорри со своим войском оказал бы Торольфу большую поддержку. Люди всегда считают, что сын должен вставать на сторону отца. Но они не знают, видимо, что и такие сыновья бывают, как Снорри, которые все, начиная с жизни, готовы у отца отобрать.

Коротко поговорив с кормчим о погоде, Торольф отошел. Но, даже оказавшись на привычном для ярла месте – на носу драккара, над собственным носовым закутком, точно таким же, как кормовой закуток колдуна, он искоса продолжал наблюдать за кормой, чтобы найти еще одно подтверждение могущества Гунналуга или же, как ярл тоже в душе подозревал, его умения обманывать. И подтверждение не пришло, а прилетело. Большая серая чайка с темно-синими крыльями сначала села на мачту, осмотрелась, потом плавно, подруливая против ветра едва заметными движениями оперения, сделала полукруг над драккаром и с криком спикировала под полог к колдуну. Полог сразу опустился, а из-за него раздался интенсивный и продолжительный, на фразы похожий птичий гомон. Минуты не прошло, и Гунналуг полог открыл, как подумалось Одноглазому, выпуская птицу на волю. Но птица не вылетела, только сам колдун высунулся и пальцем поманил ярла, как манят на улице мальчишку-попрошайку. И, несмотря на всю унизительность этого жеста, осознавая эту унизительность и страдая от этого осознания, Торольф пошел под корму, как только что летела туда чайка. Пошел со страхом и, как сам понял, с ненавистью к зовущему из-за этого самого страха. Но чайки за пологом не оказалось, и вообще можно было бы предположить, что прилет птицы померещился, если бы не несколько птичьих перьев, упавших на медвежью шкуру.

– А где?.. – начал было Торольф, единственным своим глазом стараясь заглянуть колдуну за спину. – Птица…

– Она свое дело сделала, – спокойно сказал Гунналуг. – Я ее развоплотил… Это не живая птица – она рукотворная, но не может существовать долго без подкачки человеческой крови. Моей крови. Я своим птицам свою кровь вливаю, и потому они являются частью меня, меня понимают и часто издали говорят то, что мне нужно узнать. Я вижу то есть то, что они видят. Но таких, кому нужна подкачка крови, я сотворяю только для определенного дела. Из рукотворных лишь вороны живут долго, но тоже вдвое меньше обычных воронов.

Он провел рукой над перьями, оставшимися от птицы, и перья тоже растаяли, словно их там никогда не было. И это опять болезненно ударило по воображению Одноглазого, словно развоплотили его, словно его самого превратили в прах и тлен. И даже не в прах и тлен, а в ничто, превратили в воздух, который даже к костру Вальгаллы попасть не сможет. И при этом он понимал, что так может произойти и в действительности, если он когда-то вздумает пойти своим путем, и окажется, что Гунналугу следует двигаться совсем в другую, может быть, даже в противоположную сторону, и если не смогут помочь посланные лучники. И сам колдун, видел Одноглазый ярл, понимает все, что с Торольфом происходит, понимает и наслаждается этим, этим питается, как питается страхом гребцов. Может быть, даже про лучников догадывается.

– Гонец принес нам нехорошую весть, ярл… – между тем сообщил колдун.

– Ансгар…

– Нет, тот гонец прибудет позже. Этот летал по нашему пути, чтобы сказать, где потерялся твой сын, потому что я не смог ему тоже, как и нам, сократить два дня. Я просто не нашел на реке его драккаров, потому что нить к Снорри была порванной.

– И что? Что сказал гонец?

Торольф, казалось, спросил с радостной надеждой. И колдун, разумеется, не мог не заметить этой надежды Одноглазого. Только ему показалось, что надежды эти связаны с ожиданием плохого. Торольф желал плохого.

– Извини, я опечалю тебя. Твой сын убит. Мой гонец наблюдал поединок, в котором сотник русов убил Великана ударом ножа в глаз. У вас с сыном, останься он жив, было бы теперь два глаза на двоих, но нож вошел слишком глубоко. Снорри умер сразу…

– Пусть Один встретит его так, как мой сын был того достоин, – чуть не с торжеством произнес Торольф, и даже непрошенная слеза то ли радости, то ли горя соскользнула на загорелую дочерна щеку из единственного его глаза.

– Пусть будет ярким его костер в Вальгалле… – в тон ярлу сказал колдун, понимая, что они с ярлом играют в одну игру и лицемерят друг перед другом.