– Я только что прямо перед твоими глазами смотрел в магическом огненном треугольнике лица всех, кого валькирии брали под руки, чтобы ввести в ворота Вальгаллы и представить Одину. Там не было ни Ансгара, ни Фраварада. Там даже дварфа не было, а дварфов, как я знаю, Один особо уважает и берет в Вальгаллу охотно, хотя они и редко погибают в бою, потому что не много воюют и живут по пять столетий.

– Как же так? – не понял Одноглазый. – Ансгар был в доспехах?

– Я специально спрашивал об этом птицу. Она видела бой от начала до конца. И даже описала мне доспех мальчишки. На нем была византийская легкая кольчуга с пластинчатым усилением на груди и византийский же шлем с золотой насечкой.

– Да, это его обычный доспех, я помню, – сказал Торольф.

– В доспехе был и ярл Фраварад.

– В доспехах не плавают, – в третий раз сказал Одноглазый, сам себя уверяя в лучшем для него лично раскладе событий. В нем опять вспыхнуло недоверие к колдуну, как недавно, после прилета первой птицы-гонца. Что-то колдовские гонцы темнят и путают, или сам колдун плохо понимает их язык, но не хочет в этом сознаваться.

– Я соглашусь с тобой, что в доспехе не плавают. Они и утонули, наверное. Но среди мертвых, принятых в Вальгаллу, их нет, хотя оба погибли с оружием в руках и во время боя. Они не бежали, чтобы их можно было не пустить в Вальгаллу и отправить в хель. Я смотрел в магическом огненном треугольнике и хель. Туда попало только двое участников этого боя. Один швед и один норвежец, которые слишком сильно дрожали и защищали себя, когда следовало защитить собрата. Больше никого. А Фраварад с Ансгаром словно развоплотились. Или, что еще более невероятно, каким-то образом выплыли.

– Могли они попасть в Вальгаллу раньше остальных?

– Я не могу посмотреть, что творится в самой Вальгалле, – усмехнулся Гунналуг. – Это чертог Одина. Туда невозможно заглянуть и невозможно никого послать. Для удовлетворения любопытства туда следует сходить, а живым это удается редко. С седьмой скрижалью на руках я, возможно, и сумел бы одном глазом подсмотреть за Одином. Но без нее в этом вопросе я полностью бессилен.

Ярл, сидя, выпрямился. Слова про один глаз показались ему оскорбительными, хотя, конечно же, колдун никак не имел в виду самого Одноглазого. Но Гунналуга, мало привыкшего считаться с окружением, движение ярла ничуть не смутило.

– Да я и надобности в этом пока не вижу. Магический огненный треугольник показывает всех, кого туда уводят… Всех, и многих я узнал… А вот Фраварада с Ансгаром там не было.

– Где же они?

– Боюсь, что они живы, хотя и остались без драккара.

– В доспехах не плавают, – в четвертый раз сказал Торольф, теперь уже сердито, потому что сам хорошо знал, каково оказаться в воде в доспехах. Его самого однажды спасла только мель. – Мель… Они попали на мель…

– Тогда птица увидела бы их.

– Так где же они?

– Пока не знаю. Но скоро буду знать… – зло сказал Гунналуг.

И посмотрел на ярла таким взглядом, что у Торольфа волосы на спине зашевелились.

Смотреть колдун умел грозно и уничтожающе.

– Узнавай… – все же сказал ярл сердито и торопливо вышел из закутка, словно испугавшись своей же сердитости, вернее, не самой своей сердитости, а реакции Гунналуга на эту сердитость…

Овсень понял и вспомнил, и в голове растеклось тепло от ожидаемой возможности и одновременно опасения, что ожидания окажутся напрасными. Но сотник решительно отмел опасения, потому что хорошо помнил предупреждение жены: если сомневаешься – лучше не берись. Чтобы сделать дело, надо в него верить и необходимо очень сильно хотеть, заставлять себя хотеть. В противном случае будет только вред. И он взялся за дело решительно, понимая, что спасти Велемира может только он с помощью камня Всеведы. Как всегда бывало в серьезные решающие моменты, сотник сумел сосредоточиться.

Волкодлачка, прогибаясь передними лапами и слегка облезлым, как у всех настоящих волков летом, хвостом пошевеливая, отступила, когда сотник встал перед раненым на одно колено, но далеко не ушла, наблюдая за происходящим, словно понимала, что сейчас произойдет.

– Есть чем кольчугу разрезать? Клещи, еще что-то… – обернулся сотник к воям.

Кузнечные инструменты никто с собой в походе, конечно, не возил. Был только молоток и гвозди, чтобы подбить подкову коню, а лоси совсем обходились без подков, у них копыта и без того широкие и крепкие, не стирались долго. Да и вообще воинам свойственно больше оружием работать, чем кузнечными инструментами.

– На погорелой кузне, если поискать… Сгонять коня?

Это заняло бы слишком много времени. Искать инструменты придется, но позже. Да и вполне можно было обойтись без инструментов.

– Долго… – кто-то ответил за сотника.

– Ладно… Так попробую… Солнце не загораживайте… Солнце – жизнь… – Овсень сделал рукой торопливый знак, и вои с одной стороны быстро расступились, чуть не в сторону шарахнулись. – Я же велел раненых искать. И допросить… Отойдите все… Не мешайте…

Рядом с молодым десятником остались только сам сотник, девять стрельцов, переживающих за своего десятника, и волкодлачка, непонятно суетящаяся, заходящая то с одной стороны, то с другой, и этими движениями словно бы торопящая сотника.

Овсень полез к себе под кольчугу и вытащил висящий на шейном шнурке меховой мешочек, из этого мешочка бережно достал беловато-желтый полупрозрачный камень. И напряг память, вспоминая, чему жена его учила. Память Овсеня не подвела, хотя сам он до этого ни разу заговорным снадобьем жены не пользовался. Вздохнув, сотник начал медленно водить камнем над раной, а потом тихо и проникновенно, сам чувствуя и ощущая все сказанное, зашептал и слова заговора: