Навстречу им ехало три конных воя. Все трое кольчужные, при шлемах с яловцами [90] , при щитах, при копьях, при луках, хотя это были и не стрельцы, как сразу определил Ансгар. У стрельцов сложные луки, мощные и длинные. У стражников были простые, как у скандинавов, хотя с небольшого расстояния любую кольчугу пробить стрелой и такие смогут. Да и тулы, притороченные к седлу, показывали стрелы не такой длины, какими стреляют страшные для врага славянские стрельцы. Еще отец говорил Ансгару, что будь у славян стрельцов побольше, против них вообще воевать было бы невозможно. Но сложный лук и делается долго, и стоит дорого, и обучить стрельца – дело долгое и дорогое. Можно много мальчишек научить тетиву натягивать. У славян руки крепкие. И учат многих. Только в детстве еще трудно понять, из кого настоящий стрелец получится. Из большинства не получается, потому что основная тренировка не руки касается, а глаза. Глаз, в отличие от руки, развивается труднее, если развивается вообще.

Всадники, завидев таких не похожих на других странников, перегородили конями дорогу, спешиться для разбора не поспешили, но и копья в боевое положение не опустили.

– Куда путь держите, люди добрые? – спросил тот, что ехал посредине на рослом буланом [91] жеребце, легко похлестывая себя по колену свернутой вдвое плетеной нагайкой. Жест этот показывал непонимание и задумчивость варяжского воя, увидевшего перед собой иноземцев, но в каком-то странном виде и в не менее странном окружении. Здесь явно возникали вопросы, на которые хотелось бы услышать ясные ответы. А внешний осмотр таких ответов не давал. Вызывал недоумение и меч Ансгара, украшенный драгоценностями. Простой воин такой меч носить не может, а знатный воин не может ходить просто так по дороге в окружении нелюдей и какого-то испачканного болотной тиной иноземца. Свита у знатных людей обычно всегда рядом, но свита более серьезная и вызывающая доверие. Эта же свита пользоваться доверием стражи не могла.

Ансгар уже давно знал, что выражение «люди добрые» в славянском приветствии вовсе не означает то, что славяне всех проезжих и прохожих считают добрыми людьми. Это просто вежливая форма обращения у них, и не более, и не обольщался, не рассчитывал, что его сейчас же начнут обнимать. Юноша вообще уже давно понял, что норвежцев, как и шведов, славяне всегда встречают с основательным недоверием, и знал, откуда это недоверие идет. Но возразить против такого восприятия ничего не мог, поскольку понимал его справедливость. Справедливость с точки зрения славян. Точка зрения скандинавов же была прямо противоположной.

Переговоры сразу вызвался вести нелюдь Хлюп, лучше других знающий, что следует сказать, поскольку он здесь человек местный и к местным нравам привычный. Но говорить нелюдь любил красиво, хотя его красноречие не все оценивали адекватно.

– Утром отчалив от причала Вакоры, мы вынуждены теперь вернуться в город, побывав по дороге и в царстве Водяного царя, и в царстве Мары. Нам там не приглянулось, и потому мы ушли, пусть и несколько торопливо, приняв по дороге грязевые купания…

Варягам не слишком понравилось путаное и красноречивое, но отнюдь не ясное объяснение, из которого понять что-то конкретное было трудно.

– Ну-ну… Что-то интересное эта нелюдь рассказывает. Как раз, кажется, по нашей службе дело, коли здесь Смерть [92] где-то рядом вертится. Сказывай-ка дальше, да яснее. Кто такие?

– Я – причальный Хлюп, служу у хозяина причала Вакоры. Знаете такого?

– Слыхали, слыхали… Только на здешних дорогах причалы не ставят, и непонятно нам, что ты здесь, по другую от реки сторону города, делаешь. И с тобой кто?

– А со мной молодой норвежский конунг Ансгар Разящий, сын конунга Кьотви, кормчий с его погибшего драккара Титмар и немой гном-кузнец Готлав-Хаствит, что работал прежде у кузнеца Даляты. А возвращаемся мы в город…

– Что-то ты нам, нелюдь, про царство Мары недавно плел? – спросил другой вой, позевывая и прикрывая рот рукой в тонкой кольчужной рукавице, но даже при этом голос его не звучал приветливо. Впрочем, это могло быть просто свойство голоса. – И откуда вы возвращаетесь, я так и не понял? Со Смертью или с Болезнью [93] повстречались? Болезней нам в городе иметь не след, и людей болящих мы к себе не пускаем. Говори-ка понятно…

– Про конунга Ансгара Разящего я не слышал, – прервал второго тот, что заговорил первым. Тон воя, в отличие от второго, звучал почти миролюбиво, но и это могло быть не миролюбием, а тоже свойством голоса. Но, судя по интонациям, он хотел, видимо, сказать свое, более мягкое, чем слова товарища. – Но с конунгом Кьотви я сам дважды воевал и ничего плохого про него сказать не могу. Отбивались мы от него, и мир заключали… Пока был договор, слово держали, мир хранили и коварство не расцеловывали… Всем бы дикарям так… Рад буду сына Кьотви на нашей земле приветствовать. Так, объясните, люди добрые, что произошло… По вашему виду можно понять, произошло что-то не самое для вас приятное…

– Конунг Ансгар… – начал было снова Хлюп.

Но Ансгар, устав уже от долгих и бестолковых объяснений нелюдя, сам шагнул вперед.

– Я – Ансгар, сын конунга Кьотви. Вчера вечером мы на двадцативесельном драккаре приплыли в ваш город к кузнецу Даляте, который ставил новый клинок на мой меч. Утром мы отправились в обратную дорогу, поскольку дома нас ждали срочные дела. Но сделать эти дела нам кто-то стремился помешать. А на реке нас атаковал тридцативесельный шведский драккар, что отплыл от городского причала накануне вечером. В результате боя на реке оба драккара утонули вместе со всеми воинами. Мы – все, что осталось…

– А при чем здесь царство Мары? – опять поинтересовался второй вой. – На каком драккаре болезни плыли?

– Конунга мы еле спасли, – ответил Хлюп. – Мара уже готовилась забрать его к себе, но не случилось. Его вон тот пес, посланный Огненной Собакой, из воды вытащил… Огнеглазом доброе существо зовут…

Городской пес, только что получивший имя, улегся здесь же в дорожной пыли, уложив большую умную голову между лап, и спокойно дожидался, когда люди закончат разговор, чтобы отправиться вместе с ними дальше.