Теперь, когда с высадившимися на берег дикарями было полностью покончено, уже можно было смело покинуть лес. Да и в лесу, говоря по правде, тоже было опасно без присутствующих рядом мужчин, потому что хищного зверья в округе водилось много. А в такую погоду, когда засуха сделала лес бедным и голодным, даже хищники тянулись ближе к человеческому жилью, в надежде хоть там чем-то поживиться. За одно это лето совсем рядом с острогом было убито несколько медведей, волков и рысей. И хорошо, что в сотне Овсеня были опытные охотники. Они частично обезопасили окружные леса от хищников, хотя на смену одним быстро приходили другие.

При приближении беглецов вся сотня взволнованно поднялась на ноги. Вои вертели головами, искали взглядом своих. Кто-то, не дожидаясь посыла, побежал менять часового, чья жена пришла вместе с сыном. Но и те счастливчики, чьи жены и дети объявились, обняв их, хотя и сияли глазами, больше никак радости не показывали, чтобы другие, чья потеря была еще так свежа, не ощущали ее более сильно. Эти люди умели делить горе так же, как и радость.

Раненого дружинника снимали с коня Овсень с Живаном. Тот кряхтел и едва слышно стонал в седоватую густую бороду, но сам старался не обременять никого своим бессилием и даже пытался отказаться от помощи. Но сил спуститься на землю самостоятельно не хватило. Звали дружинника Владивой, был он немолод, опытен и прошел за свою жизнь множество схваток и войн, но сейчас отчетливо понимал, что все войны для него уже кончились. Топор скандинавского разбойника глубоко разрубил ему правое плечо. Рану женщины перевязали, предварительно заложив лечебными травами, но рука совсем не работала. И Владивой сам хорошо знал, что работать не будет уже никогда, потому что разрубленный вместе с сухожилиями плечевой сустав срастись полностью не может.

– Хоть один правдивый голос можно услышать! Рассказывай, что произошло, – попросил Овсень, помогая дружиннику сесть у костра на камень, специально для него только что прикаченный со стороны стрельцом Белуном.

– Мы сами не поняли, что и как… Никто ни урман, ни свеев не видел. Они свои «драконы» где-то вдалеке оставили, а наш речной пост на острове, похоже, загодя без тревоги сняли. Не дали даже сигнальный костер на вышке зажечь. Хорошо подготовились, знали, куда идут и зачем, знали, как подойти. Или разведчиков раньше запускали, или предал кто. Мы в спокое сидели, ничего и никого не ждали. А началось сразу. Острог загорелся. Стены. Сразу с четырех углов. От них тут же и ближние дома полыхнули – сушь-то какая кругом. И сразу паника началась. Все забегали. А куда в остроге от огня прятаться? Только за ворота. Раскрыли ворота, тут эти и хлынули на огонь из темноты. А мы совсем не готовы были. Кто где стоял, тот там и дрался. Строй выставить не успели, щиты не сомкнули. А что такое по одному среди толпы дикарей. Это не бой был, а побоище. Но что могли, делали. Я вообще без щита был, вотолу [84] на руку намотал для защиты, два удара отбил, три раза мечом махнуть только и успел. Правда, все три раза удачно. А потом меня со спины порубили, и ничего не помню. Около леса уже очнулся. Женщины меня на моей же вотоле волоком тащат. Спасибо им, в огне не бросили. Даже дети тащили. Пальцами, как зубами, в край вотолы вцепились и матерям помогают. Потом еще несколько женщин прибежало. И два урманина за ними – за добычей. Их женщины тут же свалили и камнями забили. С двумя-то десятками наших женщин два мужика никогда не справятся, какими они дикарями ни будь. И топоров ихних не убоялись, даже руки поднять не дали. Вот так. А острог я сейчас видел. Нет Куделькиного острога…

– Нет Куделькиного острога, – согласился Овсень.

– А у вас что? Отбились?

– Полторы сотни дикарей положили… В костре догорают. И три драккара сожгли. Три уплыть успело. Уже не догнать. Какой-то конунг Торольф Одноглазый уплыл. И наших женщин с детьми увез в рабство…

– Это великан такой? Волосы до пояса…

– Нет. Великан – другой конунг. Это Снорри, сын Торольфа. Этого я сам убил.

– Раньше урмане так далеко не заходили, – заметил дружинник Владивой, поддерживая здоровой левой рукой отказавшуюся подчиняться правую и подправляя слегка сбившуюся повязку. Повязка на плече держалась плохо, и при каждом движении корпусом приходилось ее подправлять. – Раньше, бывало, только по побережью и шарили. Да и то не часто. Ну, на день пути от моря, случалось, уйдут, но не дальше…

– Здесь не только урмане, здесь и свеи с ними были, – подсказал сотник. – Как обычно, все грязное вонючее отребье собирают, и на разбой. У них, как мне думается, кроме отребья, и людей-то в селениях нет. Что от них еще ожидать? Дикарями всегда были, дикарями и останутся. И еще по скудоумию своему гордятся этим.

– А что, они сами спрашивают, им еще на своей земле делать? Там ничего не растет, кроме чертополоха, нескольких деревьев да оленьего мха. Вот и грабят. А потом продают награбленное и называют себя при этом купцами. В любой порядочной стране таких купцов на кол сажают. Вот и этих бы всех разом на кол. Лес только жалко, который на колья вырубить придется. Их самих совсем не жалко.

– Слишком много возни. Проще просто стрелами перебить, а остатки под мечи и топоры.

– Это дело вкуса. Иногда хочется, чтобы месть вкус имела особый. Но я сейчас о мести могу только отдаленно мечтать. С одной рукой много не навоюешь. И потому мститель из меня не получится.

В это время из шалаша высунулся Смеян и прервал разговор. В лице шамана одновременно светились удивление, радость и непонимание.

– Вот, и сирнан перед вами вырезали, – сообщил Овсень.

– А сирнан-то почто? С них-то и взять нечего, кроме трех шкурок.

– Под руку попались, и перерезали. Видят, что те безобидные, значит, резать надо. Это манера поведения народа. Культура у них такая.

Смеян выбрался из шалаша. Лицо сияющее.

– Бубен сам ко мне пришел, – сообщил торжественно. – А я думал, как пойти искать, где искать? Не помню, где потерялся. Ветром его унесло. Вихрем крутило.

– Да-да, ноги у него выросли, – заметил Овсень без смеха. – Соскучился по тебе и сам второпях прибежал.

Шаман на бубен посмотрел внимательнее, словно искал глазами выросшие ноги.

– Ты принес? – спросил, наконец, у сотника.

– Добряна, – показал Овсень на волкодлачку. – Что с моим десятником?

– Спит… Хорошо спит. Ты хороший заговор прочитал. Он и завтра спать будет. А потом встанет, почти здоров… Потом я еще подлечу, травок соберу, отвар сделаю, заклинания прочту, и совсем здоровым будет…

– Ладно. А теперь пойдем со мной, погуляем. Я тебя попросить кое о чем хочу. Бубен не забудь. Камлать [85] , может, будешь…