Это была кладовка, заставленная ведрами, старыми коробками с тряпьем, заваленная сломанными игрушками и прочим хламом. Выбив ее дверь плечом, Максим вывалился в прожаренный коридор. Глаза нестерпимо щипало, разглядеть сквозь слезы и клубы дыма почти ничего было нельзя. Сдвинув свитер с лица, он закричал что было сил имена родных – Еванфии, Аглаи, Кандида… Никто не отзывался. Несколько кирпичей, раскрошившихся от жара, упали сверху, чудом не зацепив барона.

Он опять натянул свитер на рот, встал на четвереньки и двинулся вперед. Вдоль пола еще можно было разглядеть часть холла, и Максим увидел что-то темное и вытянутое возле лестницы. Минута – и он уже схватил лежащее тело за воротник. Это была Аглая – похоже, она скатилась с лестницы и подвернула ногу. Максиму показалось, что она едва слышно простонала.

От стен шел жар, картины и портьеры вспыхивали на глазах, и за спиной у него, когда он ползком волок дочь в сторону кладовки, загудело пламя, вырвавшееся из гостиной. Штукатурка слоями сыпалась с потолка, скользила раскаленными пластами под руками. Стало так жарко, что Максиму показалось, будто кожа лопается на нем, растекаясь кипящей водой из волдырей – но это была, конечно, только иллюзия. Он распихал мусор в кладовой, с усилием встал, подхватив тельце девочки, и выбрался наружу. Вслед за ним пахнуло огнем – это занялась старая одежда, веники и метлы.

Толпа в один голос ахнула, но Максим ничего не слышал, у него словно разом отключились зрение, слух, обоняние… Сверху упала струя воды, и тело отозвалось ледяной болью. Он пополз подальше от горящего особняка и остановился только тогда, когда сил не осталось. Показалось, что вокруг полная тишина.

Кто-то окружил барона, и он разглядел, что это гвардейцы с оружием. Они держали штыки направленными на него, а лица у них казались каменными. Где-то позади завывала Харита – Максим обернулся и увидел служанку над Аглаей, она бессмысленно тыкалась в тело девочки руками, головой и походила на безумную. Аглая не шевелилась и была бледна, шея у нее как-то странно подвернулась.

– Поднимайтесь, сударь, – приказал лейтенант гвардейцев. – Вам помочь?

– Она жива? – пробормотал Максим. – Принесите мне ее.

Его схватили за локти и поставили на ноги, затем повели к дороге. Зеваки сочувственно загудели, министру показалось, что это какое-то многоголовое чудище рычит при виде своей жертвы. Люди сливались в его глазах в некое многоцветное шевелящееся пятно, и только солдаты по обе стороны от него были реальны.

Максима затолкали в грузовой мобиль, в котором на полу валялось несколько трупов и было скользко от крови. Солдат столкнул со скамейки тело и усадил барона, поддерживая его. Мотор взревел, чихнув, и машина тронулась с оглушительными гудками.

– Позвольте вашу метрику, сударь, – проговорил лейтенант. Его лицо в полутемном салоне напоминало выцветшую тыкву с дырками глаз и рта.

– Возьмите, – сказал Максим и запустил руку в нагрудный карман сорочки. По пальцами его захрустело что-то теплое, острое. В темноте он не видел, что именно подал офицеру, а тот закрыл метрику телом, склонившись с документом к запыленному окну мобиля.

Машина нещадно подпрыгивала на брусчатке, и министр почувствовал все свои ожоги – они отдались в теле легким жжением. Он провел ладонью по голове, и на пальцах остались колкие обломки волос. Брови осыпались невидимым пеплом, стоило к ним прикоснуться.

– Ничего не разобрать, – хмуро сообщил лейтенант, поворачиваясь к Максиму. – Вода размыла буквы, а дагерротип съежился от жара. Назовите себя, сударь.

– Максим Рустиков, владелец сгоревшего дома. В нем осталась моя семья… Аглая жива?

– Вы о девчонке? – хмыкнул офицер и толкнул в плечо солдата: – Эй, Донат, как там девка? Я приказал тебе добить ее, если еще живая.

– Померла она, господин лейтенант, – доложил солдат, постаравшись выпрямить спину. – В дыму задохнулась.

– Слышали, сударь? Рустиков, значит, вас звать? Товарищ министра будете? Ну-ну. Слыхал, что вас уже бароном назначили? – Лейтенант склонился к Максиму, и глаза его хищно блеснули. Машина вновь ударилась в что-то тяжелое, вильнула, и со стороны шоферского места донесся зычный гогот. Очевидно, какой-то нерасторопный прохожий или непоседливый пацан угодил под колеса. – Впрочем, вы уже там давно титулы поделили. Чудная у нас страна, не успели одну династию растоптать, как уже новая подрастает.

– О чем вы говорите? – устало произнес Максим, держась обеими руками за тряское сиденье. В окне мелькнула и пропала Викентьевская, начались знакомые здания Роландской улицы. – Куда вы меня везете? Я служащий Военного ведомства, прошу доставить меня туда.

– Не понимаете, значит? – задушенно прошипел офицер, прижимая к груди арестованного лезвие бебута. – Когда я в тридцатом на улицах особняки громил, и подумать не мог, что надо было все дотла пожечь… И всех вас, выродков, перерезать, чтобы уж никогда головы не подняли.

Мобиль внезапно затормозил, обо что-то ударившись, и на этот раз водитель выругался, долго и замысловато, помянув и Смерть, и Солнце, и всех их неловких детей, что никак не могут освободиться по-человечески. Одни из солдат выпрыгнул наружу, и вскоре в дверцу втолкнули окровавленного человека, с глухими стонами стискивавшего бедро. Ни сидеть, ни стоять он не мог, сразу упал на дно салона и забился в темный угол.

– Заткнись, прирежу, – бросил ему гвардеец, и пострадавший затих, боясь выдохнуть. Но все это было напрасно – его травма была достаточно серьезной, чтобы умереть.