Это случилось десятью часами раньше, на линии сабвея у Рузвельт-стрит.

С важным видом спускаясь вниз по лестничному колодцу, как Элвис Пресли в лучшие свои годы, Хейд был горд, как мальчик, который впервые произнес нецензурное слово, глядя на себя в зеркало. Отец сказал ему, что пора заняться поездами. Нечего, мол, шляться в такую дерьмовую погоду по улицам, слишком холодно, мать ее.

Хейд терпеть не мог сабвея, за исключением, может быть, той части, что расположена в районе аэропорта. Там, где три станции названы в честь Джеймса Дойла, Уильяма Фейхи и Ричарда О’Брайена, трех полицейских, убитых в феврале 1982 года, причем двое последних были застрелены после похорон первого.

Длинный туннель, соединявший линию «Джефферсон-парк-О’Хэйр» с линией «Север-Юг», был пуст. Время близилось к полуночи.

Билетерша совершенно не отреагировала на него, когда он показал ей в окошечко свой специальный пропуск, как будто это был полицейский значок. Потребовалось четыре письма невропатолога в мэрию, чтобы его дяде Винсу четыре года назад выдали этот пропуск. В транспорте этого города ты, будучи физически или психически неполноценным, — особый клиент.

В районе узловых станций множество пешеходных туннелей соединяли улицы и здания со станциями метро. Так было и здесь — под Дирборн-стрит и Стейт-стрит. В течение дня этот переход был заполнен людьми. По вечерам здесь появлялись бродяги и уличные музыканты, пристававшие к прохожим. Здесь часто попадались и люди в инвалидных колясках.

Но сегодня вечером туннель был пуст.

Ну и что теперь? Идти, просто идти и все. Немножко согреться. Хейд подошел к эскалаторам, идущим вниз. Перед ними несколько человек сидели на деревянной скамейке рядом с афишной тумбой. Они продавали сигареты и журналы. Большой экран над тумбой что-то рекламировал.

Грязь и запустение царили между колоннами, расположившимися вдоль платформы; слонявшиеся тут же люди не обращали на мусор никакого внимания. На противоположной стороне платформы Хейд разглядел плакат с изображением Девушки года из журнала «Пентхауз».

А еще он увидел человека, которого звали Лекс Бестони, как он узнает позднее.

В столь привлекательной инвалидной коляске сидел белый парень с курчавыми черными волосами, в синих джинсах, протертых на коленях. На него падала тень от указателя, на котором белой и красной краской было написано: Голова поезда. Когда инвалид представился ему, назвав себя Лекс Бестони, и протянул руку, Хейд решил, что он хочет ему в чем-то признаться.

Хейд вынул свою руку из кармана замшевой куртки и сжал ладонь Бестони.

— Меня зовут Фрэнк.

Оторванный лист журнала слетел с платформы на рельсы. На нем была изображена та самая цыпочка с телевидения, которая говорит «Не ругайте меня за мои волосы». Лицо цыпочки перевернулось, и она поцеловала рельсы. Хейд, пронаблюдавший это, спросил:

— Что это ты здесь так поздно?

Как будто он знал, что парню есть, куда пойти. Начало легкого необременительного разговора. Ладони Бестони были сухие и потрескавшиеся.

— Да идти некуда, — ответил Бестони, попытавшись улыбнуться.

— То же самое и со мной, — ответил Хейд. — Не хочешь рассказать, в чем дело? Если ты не похож на других, то тебе есть, что рассказать.

— Да у всех одна и та же поганая история, — сказал Бестони, пожав плечами, — у адвокатов и у бродяг, и у нас с тобой.

— Не забывай о Господе, — сказал Хейд, переместившись так, чтобы стать лицом к инвалиду. Коляска была совсем новая, выкрашенная в голубой цвет. Футах в двадцати от них группа парней лет восемнадцати-двадцати спускалась по неработающему эскалатору. Они прошли на платформу и встали за колоннами.

— Нет смысла читать мне проповеди, — устало сказал Бестони.

— Я не проповедник, — откровенно ответил Хейд.

Мужчина пожал плечами. Один из молодых людей, только что сошедших на платформу, включил кассетник. Зазвучали старенькие мелодии начала семидесятых.

— Да я просто прогуливаюсь туда-сюда, — объяснил Хейд, — Здорово замерз, захотелось немного согреться.

Бестони посмотрел в сторону парней с магнитофонам. Хейд перехватил его взгляд и сказал:

— Послушай, — он вытянул перед собой руки ладонями кверху, — я не собираюсь тебя грабить.

Бестони посмотрел на него без всякого любопытства или подозрения. Точно так же смотрел на Хейда Долежал возле отеля «Кэсс». В лице — одна только усталость.

— Знаешь, я заметил, что слишком много думаю, когда хожу по улицам, — признался Хейд. Что за черт, он всегда думает так, как велел Отец!

— Я тебя слушаю, дружище, — сказал Бестони, и дальше они заговорили спокойно, как старые друзья. От Севера к Югу и обратно неслись поезда, ребята с приемником все еще торчали на станции; Хейд сомневался, что эти парни тоже укрылись здесь потому, что на улицах думали слишком много. Скорее всего, они и в самом деле хотели ограбить Бестони и ждали только, когда же, наконец, уйдет Хейд.