— Эй ты! Можешь стучать и стучать без конца! Если старый господин не спит, он, может быть, выйдет к тебе, и если поблизости есть какая-нибудь собака или рабыня, она, может быть, откроет тебе, если ей вздумается.

Наконец он услышал медленные шаги, приближающиеся к порогу, медленные и неровные, которые то замедлялись, то ускорялись, и потом он услышал, как медленно отодвигается железный засов, которым запирались ворота; ворота заскрипели, и надтреснутый голос прошептал:

— Кто это?

Тогда Ван-Лун ответил громко:

— Это я, Ван-Лун!

Голос ответил ворчливо:

— А кто этот чортов Ван-Лун?

И по тому, как он выругался, Ван-Лун догадался, что это сам старый господин, потому что он бранился, как человек, привыкший повелевать слугами и рабами. Ван-Лун отвечал поэтому более смиренно, чем прежде:

— Господин и владыка, я пришел по небольшому делу, не беспокоить твою честь, но поговорить о небольшом деле с управляющим, который служит твоей милости.

Тогда старый господин ответил, не открывая шире той щели, к которой он приложил губы:

— Чорт бы его взял! Этот пес сбежал от меня много месяцев тому назад, и его здесь нет.

Ван-Лун не знал, что делать после такого ответа. Невозможно было говорить о покупке земли самому старому господину без посредника, а драгоценности жгли его грудь, как огонь, и ему хотелось отделаться от них и еще больше того хотелось купить землю. Он мог засеять еще столько же земли, сколько у него было, ему хотелось купить хорошую землю дома Хуанов.

— Я пришел поговорить относительно небольшой суммы денег, — сказал он нерешительно.

Старый господин сейчас же захлопнул ворота.

— Денег нет в этом доме, — сказал он громче, чем говорил до сих пор. — Этот вор и грабитель, управляющий — чорт бы взял его мать и мать его матери, — забрал все, что у меня было. Долгов платить нечем.

— Нет, нет, — отозвался Ван-Лун поспешно, — я пришел отдать деньги, а не получать долг!

Тут послышался резкий визг незнакомого Ван-Луну голоса, и вдруг какая-то женщина просунула голову в ворота.

— Вот этого я уж очень давно не слыхивала, — сказала она язвительно.

И Ван-Лун увидел, что на него смотрит красивое и злое, сильно накрашенное лицо.

— Входи! — сказала она с живостью и раскрыла ворота достаточно широко, чтобы он мог пролезть в них, а потом за его спиной, покуда он стоял во дворе и изумлялся, снова плотно задвинула их засовом.

Старый господин стоял перед ним, кашляя, и пристально смотрел на него, кутаясь в запачканный халат из серого атласа; на подоле халата болталась обтрепанная и грязная меховая оторочка. Сразу было видно, что когда-то этот халат был очень хорош, потому что атлас все еще был тяжел и гладок, хотя весь в пятнах и так измят, как будто в нем спали. Ван-Лун смотрел на старого господина с любопытством и со страхом, потому что он всю жизнь боялся обитателей большого дома; казалось невероятным, чтобы старый господин, о котором он слышал так много, был вот эта старая развалина, внушавшая не больше страха, чем его старик-отец, и даже меньше, потому что отец был опрятный и добродушный старик, а старый господин, который раньше был толст, теперь похудел, и кожа обвисла на нем складками, и он был немыт и небрит, и рука у него была желтая и дрожала, когда он гладил подбородок или дергал себя за дряблые губы.

Женщина была довольно опрятна. Ее лицо с резкими чертами было красиво хищной красотой, словно у ястреба, нос с горбинкой, острые черные глаза, бледная кожа, плотно обтягивающая скулы, твердые красные губы и щеки. Гладко причесанные волосы напоминали своим черным блеском зеркало, но по ее речам можно было догадаться, что она не из семьи господина, а одна из рабынь с визгливым голосом и злым языком. И кроме этих двоих — женщины и старого господина — на дворе не было ни души; а раньше здесь сновали взад и вперед мужчины, женщины и дети, суетясь и хлопоча о хозяйстве большого дома.

— Ну, а теперь поговорим о деньгах, — резко сказала женщина.

Но Ван-Лун колебался. Он не мог свободно говорить в присутствии господина, и это сейчас же заметила женщина, как и все другое. Она все замечала и понимала раньше, чем были произнесены слова, и визгливо крикнула старику:

— Ну, убирайся отсюда!

И престарелый господин ушел, не прекословя, волоча ноги и кашляя: старые бархатные туфли шлепали на ходу, то и дело соскакивая с его пяток. И Ван-Лун, оставшись наедине с этой женщиной, не знал, что ему говорить и делать. Его изумляла стоявшая кругом тишина. Он заглянул на соседний двор, и там тоже не было ни души. По всему двору были разбросаны кучи мусора и грязи, валялась солома, ветви бамбука, сухие сосновые иглы и засохшие стебли цветов, и видно было, что уже давно никто не брался за метлу и не подметал двора.

— Ну, деревянная голова! — сказала женщина так визгливо, что Ван-Лун подпрыгнул при звуке ее голоса: так был он визглив и резок. — В чем твое дело? Если у тебя есть деньги, покажи их!

— Нет, — ответил Ван-Лун осторожно, — я не говорил, что у меня есть деньги. У меня есть дело.

— Дело — значит и деньги, — отвечала женщина: — деньги или идут в дом, или уходят из дому, а в этом доме нет денег и нечего отдавать.

— Да, но я не могу говорить с женщиной, — возразил Ван-Лун смиренно.