— Но в чьи же руки я отдам деньги? — спросил Ван-Лун, все еще не веря.

— В руки старого господина. А то в чьи же еще? — ответила женщина вкрадчиво.

Но Ван-Лун знал, что из рук старого господина деньги перейдут в ее руки. Поэтому он не захотел дальше разговаривать с ней и повернулся к выходу, говоря:

— Как-нибудь в другой раз, в другой раз.

Он пошел к воротам, и она пошла за ним, крича ему вслед:

— Завтра, в это же время, в это же время или после обеда! Все равно — в какое время.

Он, не отвечая, шел по улице в великом изумлении, и ему хотелось обдумать то, что он слышал. Он зашел в маленькую чайную лавку и заказал прислужнику чай, и когда мальчик ловко поставил перед ним чашку и поймал и подбросил медяк, который он уплатил ему, Ван-Лун принялся размышлять. И чем больше он размышлял, тем чудовищнее казалось ему, что знатная и богатая семья, которая в течение всей его жизни и всей жизни его отца и деда была самой могущественной и славной в их городе, теперь пришла в упадок и рассеялась по лицу земли. «Это оттого, что они бросили землю», — думал он с сожалением.

И он думал о своих сыновьях, которые росли, как молодые побеги бамбука весной, и решил, что с этого же дня они перестанут играть на солнце и он заставит их работать в поле, где они научатся чувствовать землю под ногами и мотыку в руке, и это чувство смолоду впитается в их плоть и кровь.

Да, но все это время драгоценные камни жарко и тяжело давили на его тело, и он все время боялся. Ему казалось, что их блеск пробивается сквозь его лохмотья, и он ждал, что вот-вот кто-нибудь закричит: «Смотрите, этот бедняк носит с собой сокровище императора!» Нет, он не успокоится, покуда не обменяет их на землю. Он подождал, пока у хозяина лавки выбралась свободная минута, подозвал его к себе и сказал:

— Поди, выпей чашку чаю на мой счет и расскажи мне, какие в городе новости, потому что я уезжал на всю зиму.

Хозяин лавки всегда был рад поговорить, особенно если пил свой чай за чужой счет, и он охотно сел за стол Ван-Луна. Это был маленький человек с мордочкой хорька и прищуренным, кривым левым глазом. Его одежда была до того засалена, что спереди и куртка и штаны были черны и стояли коробом, потому что, кроме чаю, он торговал еще и съестным и сам готовил. Он любил говорить: «У хорошего повара халат всегда грязен» — и думал, что ему так и следует, и даже необходимо быть грязным. Он сел за стол и сразу начал:

— Ну, кроме того, что народ голодает, — а это уже не ново, — самая крупная новость — грабеж в доме Хуанов.

Это было как раз то, о чем надеялся услышать Ван-Лун, и лавочник продолжал свой рассказ с видимым удовольствием, описывая, как визжали оставшиеся в доме рабыни, как их уносили, и как насиловали не успевших скрыться наложниц, и выгоняли их на улицу, и даже увозили с собой, и как после этого никто не захотел жить в доме Хуанов.

— Никто, — закончил хозяин лавки, — кроме старого господина. А его теперь забрала в руки одна из рабынь, по имени Кукушка, которая благодаря своей ловкости много лет пробыла в покоях старого господина, в то время как другие постоянно менялись.

— Значит, эта женщина распоряжается теперь в доме? — спросил Ван-Лун.

— Она делает все, что хочет, — отвечал собеседник. — Она захватывает все, что может захватить. Когда-нибудь, конечно, молодые господа вернутся домой, уладив свои дела в чужих странах, и она их не проведет разговорами о том, что она верная слуга и ее нужно вознаградить, и тогда ее выгонят. Но уже теперь она набрала довольно и нуждаться не будет, проживи она хоть до ста лет.

— А земля? — спросил наконец Ван-Лун, дрожа от нетерпения.

— Земля? — переспросил тот равнодушно.

Для этого лавочника земля ровно ничего не значила.

— Она продается? — нетерпеливо спросил Ван-Лун.

— О, земля… — отвечал хозяин лавки равнодушно и встал, говоря на ходу, так как в лавку вошел покупатель: — Я слышал, что она продается, кроме того участка, где уже в течение шести поколений хоронят членов семьи Хуанов. — И он ушел по своим делам.

Тогда Ван-Лун тоже встал, вышел и снова направился к большим воротам, и женщина вышла открыть ему. Он стоял, не входя в ворота, и говорил ей:

— Скажи мне сначала, приложит ли господин свою печать к купчей?

И женщина отвечала с готовностью, не сводя с него глаз:

— Приложит, конечно, приложит, клянусь жизнью!

Тогда Ван-Лун сказал ей, не обинуясь:

— Хочешь ли ты продать землю за золото, за серебро или за драгоценные камни?

Глаза ее заблестели, и она сказала:

— За драгоценные камни!

Теперь у Ван-Луна было больше земли, чем можно было засеять и убрать с одним волом, и больше зерна, чем может держать в запасе один человек, и он пристроил еще маленькую комнату к своему дому, купил осла и сказал своему соседу Чину: