Несколько секунд он испытующе разглядывал меня, затем утвердительно склонил голову.

— Хорошо, — сказал он, поднимаясь с кресла. — Да будет так. — И, величаво ступая, вышел из кабинета. Я последовал за ним. У двери ждал Форд Тассо. Кардинал, наклонившись к его уху, что-то шепнул. Тассо серьезно кивнул. Кардинал, распрямившись, поманил меня за собой. Войдя в кабину лифта, погрозил пальцем лифтеру:

— Вон.

Тот без промедления повиновался. Я вошел в кабину, двери закрылись, и лифт пошел вниз.

— Я вел себя эгоистично, мистер Райми, — заявил Кардинал. — Я злоупотреблял этим даром, извращал его истинную ценность. Подумайте, сколько добра я мог бы сделать людям; я мог бы создать восемь Эйнштейнов и, засунув нашему миру ядерную ракету в зад, запулить его к светлому будущему. Мог бы создать проповедников и установить вечный мир. В моей власти было создавать умы и тела, которые разительно и необратимо изменили бы облик и будущее нашей планеты. Политиков, которые отменят войны. Писателей, чье слово достучится до сердец всех людей на свете. Ученых, которые смогут исцелить все болезни нашего общества. Я сознавал это тогда и сознаю до сих пор. Но что я сделал? Я воспользовался властью, чтобы сделаться Кардиналом. Я не прошу прощения — я рад, что сделал то, что сделал, — но иногда, по ночам, когда, свесившись с подоконника, я внимаю голосам города и слышу крики «Помогите!»…

Лифт остановился. Мы вышли. То был самый нижний ярус здания. Кардинал подошел к запертой двери, набрал код. За дверью оказалась лестница, ведущая вниз. Кардинал начал спускаться. Ступив на верхнюю ступеньку, я замялся — меня одолевали дурные предчувствия, — но отступать было поздно. И я направился вниз.

На нижней площадке имелась еще одна дверь — без замка. Подождав меня, Кардинал приоткрыл эту дверь и скользнул в нее. Я поспешил следом.

И тут же увидел двоих мужчин, сидящих на неуклюжих табуретках. Вместо глаз у них были сплошные бельма, лица ровно ничего не выражали. Я окинул взглядом комнату. Множество бочек, ящиков, жестяных банок. Я заинтересовался их содержимым. Краски, железо, бумага, дерево, веревки, ткани и так далее. Я всмотрелся в письмена на стенах. Мне они были абсолютно непонятны. Я двинулся было к безмолвным слепцам, замялся, обернулся к Кардиналу, молча спрашивая совета.

— Валяйте, — распорядился он. — Я сюда и раньше людей водил. Они вам ничего не сделают. Вечно сидят себе тихонечко, как истуканы, смотрят перед собой. Можете их за бока пощипать, если хотите.

Медленно переставляя ноги, я подошел к слепцам. Остановился между ними. Сравнил между собой их бесстрастные лица. Ни одного из них я в жизни не видел. Это были не те слепцы, которые мне встречались, но все равно в них чувствовалось что-то знакомое. Я уже открыл рот, чтобы задать один вопрос Кардиналу… и вдруг их руки, взметнувшись с поразительным проворством, вцепились в мои плечи. Не успел я и глазом моргнуть, как меня захлестнуло некое почти недоступное моему пониманию видение.

Мне почудилось, будто глаза слепцов засветились изнутри и начали разрастаться. Эти глаза заполнились цветными пятнами, фигурами людей, а затем — и звуками. Казалось, передо мной четыре киноэкрана — правда, эти экраны быстро расширились, слились воедино. С этого момента призрачное видение охватило меня со всех сторон, а все остальное исчезло.

Было это давно, еще до прихода завоевателей-европейцев. Не знаю уж, как называлось место, в которое перенесло меня это видение, но находилось оно высоко в горах, под щедрым на тепло солнцем. На городской площади спорили люди — спорили о будущем своего народа и о том, по каким обычаям следует жить дальше.

И тут же я оказался на какой-то площадке. Со всех сторон меня окружали мумии. Тут же стоял слепой жрец, и сверху на него лились струи дождя — такого же похожего на душ дождя, который я видел в свой первый день в городе; через этого жреца горожанам был передан приказ: уходить.

И вновь все вокруг изменилось: жители маленького горного города снялись с места. Это был длинный, теряющийся вдали караван. Горожане взяли с собой все: семьи, скотину, пожитки. В середине каравана плыли шесть паланкинов в форме шатров, которые тащили на себе носильщики. Шатры были гигантские, чтобы переносить их, требовалась куча народу. Я не мог разглядеть, кто находится в шатрах, но чувствовал: это важные персоны.

Караван достиг какой-то реки, и было решено обосноваться на ее берегу. Распаковав тюки, беженцы выставили товары на продажу и гостеприимно приняли новых соседей — индейцев с темной кожей, которые вначале вели себя опасливо, но постепенно приняли чужаков. Два племени научились сосуществовать, а затем и сроднились. Старожилы и новоприбывшие стали есть из одного котла и вместе работать. И лишь обитатели шести шатров — по-прежнему незримые — держались обособленно: никогда не выходили потанцевать, посудачить или поработать, даже не выглядывали наружу.

Много лет спустя — если судить по тому, как разросся поселок — к самому большому шатру привели маленького мальчика. Полог приподнялся, мальчик вошел, а вслед за ним — и я.

В шатре находилось человек двадцать. В отличие от людей из обоих племен они были светлокожие и все как на подбор слепые. Они располагались в помещении не просто так, а с каким-то смыслом. Их позы показались мне знакомыми — вскоре я догадался, что они напоминают знаки, нацарапанные на стенах подвала «Парти-Централь».