— Опять лезешь, — сказал Мишка. — И потом, если хочешь знать, это я своё сочинение пишу, а не твоё. Так что это мои ошибки. Лично мои.

— Твои, твои, — согласился я. — Никто их у тебя не отнимает.

Я открыл портфель, достал учебник и начал учить историю. Всё равно историю Мишка за меня выучить не сможет. А читать толковый словарь мне надоело.

Наконец Мишка сказал:

— Всё. Держи своё сочинение. Я тебе про осень написал. А себе про лето.

— Почему же мне про осень? Я тоже лето больше люблю.

— Ну, должны же сочинения чем-то отличаться. И потом, чем осень плохо? Пушкин, между прочим, тоже больше всего осень любил.

Я не стал спорить, взял тетрадку и стал читать:

— Ну, нагородил, — сказал я, кончив читать. — Я у тебя обжора какой-то получился. А Пушкин, по-твоему, осень из-за «дамских пальчиков» любил? Или из-за фосфора?

— Не знаю я, за что Пушкин её любил, — сказал Мишка. — Но ты-то ведь не Пушкин. И вообще — не нравится, сам пиши.

— И напишу. А то ты меня посмешищем перед всем классом сделаешь. Но учти — ты мне теперь должен полматематики и одну литературу.

— Ты записывай, записывай, — сказал Мишка. — А то забудешь.

— Не забуду, — сказал я и засел за сочинение про лето. А Мишка стал учить историю.

…В конце недели ситуация сложилась довольно запутанная. Мишка был мне должен полторы математики и две литературы. А я задолжал ему одно рисование, два с половиной русского и кусочек ботаники. Мы даже пробовали своими долгами меняться. Но всегда начинался спор и обмена не получалось. Например, Мишка хотел поменять кусочек ботаники на полматематики. Но разве это честно?

Но самая удивительная вещь случилась с нашими сочинениями про времена года. Когда Людмила Андреевна раздавала нам тетради, она сказала:

— Что-то сочинения Петрова и Титова подозрительно похожи. Есть, конечно, отличия. В деталях. Но в основном… и про жаркое июльское солнце, и про велосипеды, и про подводное плавание — всё одно и то же. Попахивает плагиатом. Знаете, что такое плагиат?

— Я знаю! — вскочил я с места. — Плагиат — это выдача чужого труда за собственное сочинение.

— Совершенно верно, — сказала Людмила Андреевна. — Вот только не ясно, кто у кого списывал. Потому что ошибки даже почти одинаковые.

— Но этого не может быть! — выкрикнул Мишка. — Ошибки у нас разные.

— К сожалению, может, — сказала Людмила Андреевна и положила на парту наши работы.

Я схватил свою тетрадку и с ужасом прочитал заголовок: «Моё лУбимое время года».

Разрядились

Что может быть хуже диктовки по русскому, да ещё весной, в самом конце учебного года! Лично я не знаю. Разве что контрольная по математике.

Диктовка была намечена на завтра.

Мы договорились встретиться у Мишки в половине пятого и зубрить все правила и исключения по русскому хоть до утра.

Отступать было некуда.

Дверь открыла Мишкина мама.

— Дома мыслитель? — спросил я, входя в квартиру.

— Дома, — ответила Антонина Петровна. — Уроки, вроде, учит. Или спит. Притих что-то.

Я вошёл в Мишкину комнату.

Мишка, в рубахе и в брюках, лежал на диване и читал книгу. Одна нога у него была обута, другая босая. К босой ноге была прикручена медная проволока, которая тянулась куда-то к окну.

— Ого, — сказал я. — Тебя уже приковали. Неплохо бы ещё на окна решётки поставить.

Мишка отложил книгу, на обложке которой было написано «Человек-невидимка», и хотел встать, но привязанная нога помешала, и он снова лёг на диван.

— Ну-ка, мой друг, — сказал он, — подойди, пожалуйста.

Я подошёл. Мишка привстал, пощупал пальцами мою рубашку, потом зачем-то приподнял брючину и посмотрел на мой носок.