Внезапно по ее мучнистому лицу пробежала судорога, и Инна Григорьевна сказала:

– Господи, ничего себе спазм!

Но, похоже, все прошло, потому что она приблизилась к Гале и склонилась над ней. Девочке стало тошно и противно. Вся ситуация была более чем нелепой: одержимая похотью жирная докторша в красном пеньюаре, зажавшая в руке пластмассовый фаллос (Галя наконец догадалась, что это такое), и беззащитная голая девочка, лежавшая перед ней. Что может быть гаже и ужаснее!

– Не думай, Галя, что это какое-нибудь извращение. Это не так! Все это вполне нормально, и я помогу тебе понять это! Тебе требуется взрослая подруга, которая будет опекать тебя – которая всегда поможет и даст нужный совет. А ведь мы станем подругами, уверяю тебя! И даже больше, чем подругами!

Она приникла к девочке – и вдруг отшатнулась. В глазах Инны Григорьевны застыл ужас, запахнув пеньюар, она быстро побежала к двери. Но открыть ее, конечно же, не смогла, потому что ключ остался в халате, который висел за ширмой.

Еле сдерживая смех, Галя наблюдала за тем, как врачиха металась по кабинету, пытаясь отыскать ключ, как потом долго не могла попасть им в замочную скважину, как вылетела в коридор, а затем вернулась, заметив, что держит в руке пластмассовый фаллос.

Запахнув полы пеньюара, Инна Григорьевна ретировалась и отсутствовала очень долго. Когда же она вернулась, то Галя заметила, что на ней лица не было. Так и есть, лекарство оказало нужное действие!

– Не понимаю, наверное, я съела что-то не то! – простонала она, направляясь к медицинскому шкафу. – Да что же это такое!

И, подхватив полы пеньюара, она снова опрометью вылетела из кабинета. Пока она отсутствовала, Галя осторожно вытащила из ящика стола связку ключей, а также ключи от автомобиля Инны Григорьевны. Та еще два раза возвращалась в кабинет и два раза снова исчезала в направлении туалета.

Наконец, когда она вернулась в очередной раз и плюхнулась в кресло, Галя заметила, что у Инны Григорьевны больше нет никаких сил. А девочка услужливо предложила ей еще чаю. Инна Григорьевна поблагодарила ее и осушила залпом две чашки – благо что чай уже успел остыть.

– Это правильно, нужно пить больше жидкости при отравлениях, – бормотала женщина, отирая пот со лба.

Посидев немного в кресле, она воспряла к жизни и слабым голосом произнесла:

– Кажется, приступ прошел. Галя, будь так добра, иди ко мне!

Галя подошла к креслу, в котором восседала докторша, и она похлопала по своим жирным коленкам.

– Ну, забирайся сюда! Тете Инне было плохо, но теперь все в полном порядке. Иди, детка, не бойся, я тебе плохого не сделаю. Обещаю, что сейчас ты увидишь небо в алмазах!

Но до этого не дошло: Галя еще не успела усесться к ней на колени, когда тело Инны Григорьевны выгнулось струной, и она, подобно снаряду, выпущенному из катапульты, вылетела из кресла, снова убегая прочь.

Пока ее не было, Галя заменила воду в чайнике: не хватало еще, чтобы Инна Григорьевна догадалась, что было причиной ее недомогания. Но когда докторша вернулась в кабинет и плюхнулась на кушетку, девочка поднесла ей чашку, в которой были остатки чая, напичканного слабительным.

– Ты добрая душа, Галя, – простонала Инна Григорьевна, осушив чашку, – что бы я без тебя делала!

Пять минут спустя она снова мчалась из кабинета. К середине ночи Инна Григорьевна до такой степени измоталась, что ей было уже точно не до Гали. Поэтому, когда девочка спросила, может ли она отправляться спать, врачиха только рукой махнула и прошептала:

– Иди, иди! Только я тебя еще вызову на медосмотр. Просто сегодня все идет наперекосяк. Да что же это такое!

В животе у нее снова заурчало, и Инна Григорьевна посеменила в отлично известном ей направлении.

Галя же вернулась в бокс, предполагая, что Инна Григорьевна не будет ее трогать в течение ближайших дней, а то и недель. Так и вышло – врачиха слегла после бессонной ночи, а Галя получила официальное разрешение покинуть госпиталь.

Оказавшись в мастерской, она первым делом сделала слепки всех ключей, а затем в первой половине дня отнесла их обратно в кабинет Инны Григорьевны. Докторша лежала в палате, всеми больными заведовала ее заместительница, находившаяся в запарке и носившаяся по госпиталю с выпученными глазами. Поэтому Гале не составило труда проскользнуть в кабинет и подбросить ключи в ящик стола.

– Ты что здесь делаешь? – спросила ее заместительница Инны Григорьевны, когда Галя выходила из кабинета.

– Хотела узнать, как дела у Инны Григорьевны! – сказала девочка невинным тоном. – У нее ведь все хорошо? А то вчера она чувствовала себя очень плохо…

Заместительница что-то пробормотала, а Галя попросила ее передать «дорогой Инне Григорьевне» большущий привет. Никто так и не заподозрил, что именно она была причастна к медвежьей болезни похотливой докторши.

Несмотря на то что Гале удалось избежать «медосмотра», она понимала, что времени в обрез. Инна Григорьевна проваляется на больничной койке несколько дней, от силы неделю. А в колонии уже говорили о том, что Матрена вот-вот вернется и что якобы она была сама не своя и пообещала отомстить Лике за то, что именно с нее начались все неприятности. Имело место дисциплинарное разбирательство, закончившееся, впрочем, ничем. Матрену не уволили, только объявили выговор, но именно это и стало препятствием на пути к креслу директора колонии – вместо ушедшего на пенсию старого назначили нового, по слухам, молодого и деятельного. А Матрена пролетела, как фанера над Парижем, и этого она не могла вынести, желая выместить злобу на девочке, которая, по ее мнению, помешала ей занять вожделенный пост.