Вот о каких богатствах, уверен, думал тогда, судя по его алчным глазам, наш царь Агамемнон!

А о чем думал Менелай... О, только местью, местью горели глаза его! Не видел он красоты Трои — видел только свою Елену и все то, что она скорей всего сейчас с Парисом выделывает. И жажда мщения, одного лишь мщения, горела в его глазах!..

А вот о чем думал тогда, несясь к Трое под своими черными парусами, Ахилл, — о том одни лишь боги ведают...

Завидев на горизонте наши паруса, троянцы открыли ворота города, стали выходить их гоплиты.

Вышли, выстроились в ряды, с копьями наперевес двинулись к берегу... И было их столько, столько, Профоенор, что, быть может, лишь на какую-то малость уступали они нам в числе, на самую малость! И вел их могучий (это сразу было видно) герой.

Гектор, как я позже узнал, было его имя, был он братом красавца Париса и сыном Приама, троянского царя...

Подошли они к берегу: стена из щитов, блистают наконечники копей.

Понятно, сразу высаживаться мы не стали: если высадимся — сбросят в море тотчас же.

Агамемнон решил пойти на хитрость — сначала вступить в переговоры с троянским царем.

Но кого послать на берег, чтобы об этих переговорах обусловиться?

Ясно — Одиссея, он речист!

Однако оракулом было речено: кто первым ступит на троянскую землю, тот сразу на той земле и падет. Плохо, если этим первым павшим будет Одиссей: понадобятся еще в войне и его хитрость, и его храбрые итакийцы.

Как тут быть?

Это сам же Одиссей и придумал — не зря слывет величайшим из хитрецов...

Призвали юношу по имени Протиселай, рвавшегося в бой больше, чем остальные, и Одиссей ему говорит: я, дескать, спрыгну первым на берег, Протиселай, а ты — вторым. Второму-то оракул ничего рокового вроде не предсказывал! В общем, давай-ка, Протиселай: как я спрыгну — ты сразу же за мной!

Того не видел Протиселай, что Одиссей еще раньше свой щит на берег бросил. Прыгнул Одиссей с корабля на этот щит, а затем Протиселай — на роковую для него троянскую землю: получается-то, он первым оказался на той земле!

Одиссей стоит на своем щите, держит в руках оливковую ветвь — в знак того, что прислан для переговоров. Ну а пылкий Протиселай, даже не заметив, что никто следом не спрыгивает с кораблей, один — с мечом на троянские ряды...

Гектор, удивленный, потряс копьем — и рухнул замертво Протиселай. Так пролилась наша первая кровь уже и на троянском берегу.

Но кровью Протиселая был открыт путь на этот берег другим нашим воинам — ведь никаких мрачных пророчеств не делал оракул для тех, кто ступит на сей берег вторым...

Одиссея же, спокойно стоявшего на своем щите, троянцы и не помышляли убивать: стоит без оружия, в руках оливковую ветвь держит. Гектор к нему приблизился, они обменялись какими-то словами, после чего Одиссей снова взобрался на наш корабль и передал Агамемнону, что троянский Приам согласен вступить с ним в переговоры. Но чтобы в этих переговорах приняло участие не больше десятка наших вождей, и свиты с собой чтоб не больше четырех человек имел каждый, то есть всего чтобы сошло на берег не более пятидесяти человек. Столько же будет и троянцев на этих переговорах. Если мы согласны — то пусть зажгут огонь на нашем корабле.

Огонь тотчас зажгли, и троянские гоплиты отодвинулись к городу и встали у его стен еще одной, сверкающей щитами стеной.

Вскоре троянские мастера соорудили на берегу огромный шатер, и затем мы увидели, как из города к этому шатру двинулась процессия из пятидесяти богато одетых троянцев. Там было, кроме Приама, девять его сыновей. Десятого, Париса, он не стал брать, понимая, что это может плохо кончиться. В этой процессии один лишь Гектор выделялся своими доспехами, остальные были в мирных платьях, этим Приам, видимо, хотел показать, что не желает войны.

Агамемнон для переговоров отобрал всего четверых царей — понятно, Менелая, мудрого старца Нестора, царя Пилоса, Аякса и Одиссея. Итого, с самим Агамемноном, — пятеро. Он предпочел, чтобы остальные сорок пять человек были микенские воины. Доспехи он им повелел тоже снять, но все-таки мечи спрятать под платьем. В числе этих сорока пяти оказался и я.

Когда сошлись в шатре, первым говорить начал Приам, с благородным лицом и благородными сединами старец, очень, однако, если б ему скинуть лет пятьдесят, похожий на Париса.