— Как по-твоему, ты смог бы пилотировать её, если бы понадобилось? — спрашивает Коннор. Дримлайнер и его приводит в восхищение.

Трейс улыбается.

— Я водил разные Сессны [23] с шестнадцати лет, а до того, как присоединился к ДПР, целый год пилотировал военные самолёты, так что пассажирский лайнер для меня не проблема. Чёрт, да если нужно будет, я и петлю на нём закручу!

— Отлично. Может, и придётся. Под прицелом ещё не такое выкрутишь.

Трейс мгновение смотрит на него озадаченно, а потом на его лице снова появляется улыбка:

— Ага, так это спасательный транспорт?

— Если мы выпотрошим его, места хватит на всех. Не слишком комфортабельно, но сойдёт, не до жиру.

— Я посмотрю технические характеристики, прикину, потянет ли крошка вес.

— Вынем из салонов начинку, и парни из конторы выставят её на продажу, — рассуждает Коннор. — Для отвода глаз включим в список и части двигателя, и оборудование пилотской кабины, но ни одного важного агрегата не тронем.

Трейс понимает с полуслова.

— Так что если кто-нибудь следит за нашими действиями, для них всё будет выглядеть, как будто самолёт раздербанили и отправили в утиль. А он на самом деле в порядке.

— Точно. Потом перетянем его на главную аллею — пусть думают, что отдаём его под спальный корпус.

— Гениально. Ты молодец.

— Да уж, — говорит Коннор, — с отчаяния любой дурак станет гением. А теперь пошли отсюда, пока окончательно не изжарились.

Трейс, отвозит начальника со взлётно-посадочной полосы на главную аллею. Шеф безопасности вдобавок служит при Конноре телохранителем и шофёром. Эта инициатива наряду с бизнес-джетом и голубой камуфляжной формой тоже принадлежит не Коннору, но она способствует поддержанию имиджа, вознося командира на этакий иллюзорный пьедестал. Самому же Коннору всегда претило отделяться от общей массы.

— Привыкай, — сказала ему Риса. — Ты больше не какой-то безвестный расплёт. Для этих ребят ты — символ Сопротивления. Ты должен выглядеть так, чтобы всем сразу стало ясно — вот вождь и отец-командир.

Коннор задаётся вопросом, придерживается ли Риса этого мнения до сих пор — ведь его командирские обязанности не позволяют ему уделять девушке достаточно времени и внимания. Может, раздумывает он, придумать себе какую-нибудь болячку, чтоб был предлог пойти к Рисе в Лазарет? Подобает ли начальству такая линия поведения?

— Дримлайнер — очень хорошая мысль, — говорит Трейс, возвращая Коннора к реальности. — Но мне кажется, у тебя много чего другого на уме?

— Правильно кажется.

— Ты беспокоишься насчёт юнокопов и почему они до сих пор нас не трогают. — Трейс на секунду замолкает, а потом прибавляет: — Кажется, я знаю почему, но предупреждаю — то, что ты услышишь, будет тебе не по душе.

— А мне когда-нибудь было по душе что-то, связанное с юнокопами?

— Да это не столько связано с ними, сколько с тобой.

— Что-то я не секу.

— Сейчас просечёшь. — Машина подпрыгивает на ухабе, и Коннор безотчётно хватается за дверь. Трейс даже не думает извиняться за свою манеру вождения. — Понимаешь, какое дело, Коннор. Ребята, которые живут здесь — они формально вроде как бы не существуют, но это не значит, что они так, ничто, бесполезный мусор. Они ценнее алмазов. Ты знаешь, почему алмазы такие дорогие?

— Н-не знаю... Наверно, потому что они очень редкие?

— Нет, они вовсе не редкие. На самом деле их так много, что они должны быть не дороже стекла. Но существует такая штука — алмазный консорциум. Владельцы алмазных приисков сговариваются между собой, и знаешь, что они делают? Они припрятывают свои алмазы в банковских хранилищах где-нибудь в Швеции... Швейцарии... словом, где-то там. Тысячи тысяч алмазов. И поскольку камешков не видно, создаётся иллюзия, что они очень редки. Дело сделано — цены взмывают под облака.

Джип влетает в очередную яму, и на этот раз Коннору удаётся пережить встряску, не роняя командирского достоинства. Он следит за мыслью Трейса и начинает испытывать беспокойство, куда она, эта мысль, в конечном итоге заведёт.

— Ну и вот, — продолжает Трейс. — После принятия Параграфа-17 расплётов не хватает. Цена на любой вид трансплантации удваивается, даже утраивается. И что? Люди платят, потому что привыкли получать, что хотят и когда хотят. Будут голодными сидеть, но за органы отвалят любую сумму.

— А ко мне это каким боком?

— Сам подумай.

Коннор напрягает мозги, и наконец его осеняет:

— Наше Кладбище и есть банковское хранилище! И до тех пор пока мы оттягиваем на себя расплётов с улиц, цены будут держаться высоко. Я правильно понял?

— Правильно. Беглецы сидят здесь, в мире и безопасности, а это, что ни говори, лучше, чем когда их отлавливают орган-пираты и продают на чёрном рынке — так цена сбивается.

Коннор вспоминает тот день, когда его поймали и препроводили в заготовительный лагерь «Весёлый Дровосек». Вспоминает шок, который испытал, услышав признание юнокопа в том, что им всё известно про Кладбище, но они смотрят на это сквозь пальцы, потому что, дескать, забирать детей отсюда не с руки, игра не стоит свеч и бла-бла-бла...