- Но именно так пишутся все китайские четверостишия, - ответил Тосун.
– Это – пустые стихи. А слова вы можете вставить сами.

 - Пожалуй, я сохраню это на память,- решил тот.

 За ужином Гадзан едва притрагивался к еде, только потел, а вина вообще не касался. Зато Тосун пил за двоих.

 - Монахи не должны пить вино, - сделал ему замечание брат.

 - А я и не пью. Я пытаюсь понять, что остается в чаше, когда все вино выпито.
– Он допил вино и уставился своим единственным глазом на дно чаши.
– Так есть там что-нибудь? Посмотри. Может, ты двумя глазами больше увидишь.

 - Нет там ничего, - одернул его брат.

 - Но место осталось?

 - Этим местом является чаша,- вынужден был ответить Гадзан.

 - А если разбить чашу, место чаши куда денется? Может, тогда останется чистое место?

 - Я ведь тебе говорил, что чистого места нет.

 - Как нет, если мы о нем говорим? Значит, где-то есть?

 Их разговором заинтересовался хозяин дома.

 - О чем вы спорите? – спросил он.

 - Мой брат ищет чистое место, - вежливо пояснил Гадзан.

 - Разве в моем доме грязно?
– удивился градоначальник.

 - Нет, господин. Ваш дом прекрасен. Мой брат ищет Дзен.

 - Я хотел бы послушать.

 Тогда Гадзан, не переставая потеть, произнес:

 - Вы, господин, по натуре мудры и имеете великие способности к Дзен…

 - Может, он и господин, но про Дзен он ничего не знает,- буркнул одноглазый монах.- Его голова, как его дом, - переполнена вещами. Нет тут места для чистого места.

 - Разве пустой дом и пустая голова – это достоинства?
– опять удивился градоначальник.

 - Только так постигается Дзен, - уверенно ответил ему Тосун.

 Он уважительно посмотрел на одноглазого монаха и сказал:

 - Позвольте мне сделать пожертвование на то дело, ради которого вы сюда пришли. Здесь пятьсот рё.- И протянул ему увесистый кошель.

 - Хорошо.

 - Это большая сума, - пояснил он, ожидая благодарности.

 - Вы уже сказали.

 - Разве я не заслуживаю благодарности?

 - Кто жертвует, тот и благодарит, - невозмутимо ответил Тосун.

 Градоначальник задумался. Конечно, это так. Принося жертвы своим богам, люди рассчитывают на милость, но не ждут благодарности. Однако вчера этот монах потребовал благодарности от вора.

 - Тогда почему вор должен был поблагодарить вас?
– спросил он.

 - Я не приносил жертву. Я сделал милость, - ответил Тосун.

 Градоначальник с благодарностью проводил монахов.

 Когда братья возвращались назад, то, проходя мимо цветущей деревни Такенака, обнаружили лишь руины, размытые недавними ливнями. Тогда Тосун сказал:

 - У меня есть 500 рё, но я пройду мимо этих детей?

 И он отдал все деньги деревенским старейшинам. И поблагодарил их за то, что они приняли его жертву. Когда настоятель монастыря Нан-ин узнал, какой чести лишился его монастырь и какой радости лишилась вся Япония – добавить к десяткам тысяч уже имеющихся буддистских сутр еще несколько тысяч, то занемог от разочарования. Предвидя свой скорый конец в этом мире, он собрал учеников и произнес прощальное стихотворение:

 Я пришел из ниоткуда,

 И ухожу я в никуда.

 Что это было со мною?

 Ученики заметили:

 - Учитель, не хватает еще одной строчки. Стихотворение не завершено.

 - Не видать Тосуну Дзен!
– прохрипел Нан-ин и умер.

 Эти слова очень огорчили Тосуна. Вскоре в монастырь прибыл Сён Саку, чтобы назначить нового наставника. Он хорошо помнил одноглазого монаха, которому проиграл битву молчания, и сделал его настоятелем, хотя Тосун отказывался:

 - Не видать мне Дзен. Как же я его другим покажу?

 - Дзен невозможно показать,- утешил его Сён Саку.
– Никто его не видел.

 Оскорбленный Гадзан покинул монастырь. Он не желал подчиняться своему младшему брату с пустой головой. А Тосун собрал всех монахов и хлопнул перед ними в ладони.

 - Вы слышали хлопок двух ладоней. А теперь идите и ищете хлопок одной ладони.

 Ученики разошлись в недоумении. Еще он приказал изготовить доску, чтобы написать на ней принципы монастыря. Сначала он написал на ней крупными знаками: Первый принцип. Затем меньшими буквами – Второй принцип. Третий и каждый следующий были меньше предыдущего. Десятый принцип уже с трудом можно было разглядеть. А двадцатого, кажется, и вовсе не было. Но когда кто-нибудь нарушал порядок, настоятель Тосун говорил ему: