На той горе, где облака

 Гуляют по вершинам,

 А у подножья в самый зной

 Лежит всегда туман густой,

 На той горе, я знаю,

 Растет трава забвенья.

 И козы ту траву едят

 И забывают про козлят.

 О, сын, ты той травы нарви,

 И ты меня забудешь.

 О нет, сто раз я буду рвать,

 Срывать траву забвения,

 Но позабыть я не смогу

 Тебя, моя родная!

 Тихо стекали слезы по щекам Бей-шеня и опадали в зеленую осоку, которая в изобилии росла вокруг озера. В то время на озере лечилась вся царская семья. Услышали придворные, что какой-то юноша говорит стихами сам с собою и доложили об этом государю. Государь этот был просвещенный человек, не какой-нибудь мелкий невежественный чиновник. Он почитал Конфуция, а мудрец учил, что благородный владыка должен любить поэзию, музыку и приближать к себе таланты. Император хотел быть благородным владыкой и поэтому привечал всех поэтов и музыкантов.

 - Пригласите сюда этого юношу, - сказал он.

 Придворные поспешили исполнить его приказание.

 - Наш благородный повелитель зовет тебя к себе, - сказали они Бей-шеню, ожидая, что он восхитится или, наоборот, заупрямится, ибо привыкли, что все поэты большей частью таковы.

 Но Бей-шень был, как его стихи, не заносчив и не льстив. Не говоря ничего, он направился к богато разукрашенным палаткам. «Поклонись правителю»,- шепнули ему. Он исполнил.

 - Нам сообщили,- сказал царь,- что ты сейчас читал стихи в одиночестве.

 - Я всего лишь плакал, государь. Возможно, это было похоже на стихи, но я об этом не думал.

 - Разве ты не поэт?

 - Я земледелец. Мне часто доводится слушать, как шумит вода в ручье и кричит ночью птица фынхуан, как осыпаются листья каштанов и скрипят оси повозок, но у меня никогда не возникало желание послушать самого себя. Я радовался чужим голосам.

 - Однако же, зачем-то ты разговаривал вслух, когда рядом с тобою никого не было. К кому ты обращался?

 - Я не знаю, государь. Со мной это было впервые.

 Тут из свиты выдвинулся важный по виду сановник, разодетый в шелка, с выбритыми висками и укладкой волос на затылке.

 - Именно так происходит акт творчества,- заявил он.- В древних книгах его называют вдохновением, фэнь. В этот миг душа приближается к Небу и познает Дэ, форму всех форм.

 Это был придворный поэт-теоретик.

 - Значит,- сказал царь Бей-шеню, - ты и есть настоящий поэт. Поедим с нами во дворец. Ты будешь, сам не замечая, слагать стихи, а потом записывать их и читать нам. У нас есть поэты, пишущие стихи, которые стихами вовсе не являются, но нет такого, кто сочинял бы их, сам того не замечая.

 - Государь, позвольте мне остаться дома. Родина человека не там, где ему лучше, но там, где его мать.

 Придворные рассмеялись, сочтя юношу ловким вымогателем, а правитель с улыбкой произнес:

 - Твоя сыновняя почтительность достойна уважения. Наш дворец огромен. Ты сможешь взять туда и свою мать.

 - Я не смогу взять ее уже никуда, - ответил Бей-шень.
– Но если бы вы действительно смогли помочь мне, то я отдал бы вам взамен все. Не только мой плач, который вы называете стихами, но и жизнь, оставив себе ровно столько, сколько было бы дано моей матери.

 Царь нахмурился и хотел было рассердиться, но вспомнил, что благородному владыке не пристало поддаваться простолюдному гневу, и взглянул на своего главного советника – астролога и законника. На голове у него была круглая шапка – в знак того, что он овладел коловращением бытия, на ногах – квадратная обувь, как у человека, познавшего четыре стороны света, а на поясе висели семь нефритовых подвесок – по числу частей гармонии.

 - Сознаешь ли ты, юноша, что тело наше достается нам в наследство от родителей?- сказал законник, обращаясь с увещеванием к Бей-шеню.- И только тот из нас является почтительным сыном, кто бережет родительское наследство, заботится о своей плоти, чтобы вернуть ее, когда придет срок, совершенному небытию, из которого мы все вышли и которое поэтому является нашим общим родителем. Но ты, видно, близок к одному крамольному желанию. Откажись от него, пока оно не овладело тобой полностью, и прими почетное приглашение нашего государя.

 - Я не смогу уехать отсюда и жить припеваючи. Да и не понравилось бы государю слушать все то же. У меня есть только одна песня – мой плач.

 - У великого Цуй Юаня тоже все песни скорбные!- воскликнул придворный поэт.- Но благородные люди наслаждаются ими.

 - Государь, - сказал Бей-шень, - не заставляйте меня сожалеть о том, что я был случайно услышан. Не знаю, к кому я обращался у озера, но я не ждал за это ни награды, ни наказания.

 - В Поднебесной вслух говорят, чтобы добиться славы или назвать на себя беду. Никто не говорит просто так. Но, кажется, ты слишком простодушен для этого,- произнес царь.- Ступай, куда тебя глаза ведут.

 Бей-шень так и поступил, Он поклонился благородному владыке и пошел, куда глаза глядят. Соседская девочка все видела и поспешила домой, чтобы рассказать родным эту историю.

 - Глупый мальчишка, - сказал Це Фуянь,- он мог бы стать богатым и знаменитым, увековечив память своей матери. О нем рассказывали бы легенды. А теперь никто не вспомнит Бей-шеня и его мать. Кому они будут нужны?

 - А разве его верность ничего не стоит?- возразила его жена.

 - Верность нужна живым, а не мертвым,- ответил он.- Когда я умру, мне будет все равно, поблизости мои дети или нет. Но сейчас мне было бы приятно думать, что они станут богатыми и уважаемыми людьми.