— Да, верно. С тощими ногами.

— Ты называл ее «цаплей».

— Нет, это ты называл.

— Нет. Я называл ее Катариной.

— Почему ты ее так называл?

— Ее так звали.

С некоторым усилием Чанлер сумел рассмеяться.

— Чертов буквоед! «Цапля» лучше.

Доктор рассеянно кивнул.

— Я был просто уверен, что ты придешь на прием, Джон. Но кажется, тебе стало хуже…

— Я не могу прийти в себя, Пеллинор, — признал его друг. — Одно время я чувствовал себя лучше, но потом снова упал, как Сизиф с камнем.

— Но как ты рассчитываешь поправиться, если отказываешься есть?

По лицу Чанлера пробежала злость.

— Кто тебе такое сказал?

Уортроп взглянул на фон Хельрунга, который с большой озабоченностью всматривался в своего пациента.

— Почему ты не можешь есть, Джон? — настаивал, доктор.

— Я бы ел. Я достаточно голоден, я так голоден, что едва могу это выносить. Но они мне ничего не дают!

— Ну, Джон, — упрекнул его фон Хельрунг. — Ты ведь знаешь, что это неправда.

— Я говорю вам правду! — закричал Чанлер. — Говорите мне правду и вы!

Он закрыл глаза и застонал от бессилия. Потом с огромным усилием, мучительно отбирая слова из мешанины своих мыслей, выговорил:

— Не… говорите… мне… что… правда.

— Все, что ты захочешь, — все. Только назови, и я обещаю, что в течение часа ты это получишь, — сказал Уортроп.

Чанлер весь дрожал. Из уголков его глаз текла жидкость. Доктор потянулся вытереть ему слезы, но его друг резко дернулся под одеялом.

— Нет!.. Не… прикасайся ко мне… Пеллинор.

— Назови, Джон, — настаивал доктор.

Голова Чанлера раскачивалась из стороны в сторону. Из глаз по-прежнему лились слезы, наволочка вся была в мокрых пятнах.

— Я не могу.

Монстролог и фон Хельрунг отошли к камину, чтобы Чанлер их не услышал.

— Это бессовестно, — сказал Уортроп фон Хельрунгу. — Ему нужен врач. Единственный вопрос: вы его вызовете или я?

— Я это слышал! — отозвался Чанлер.

— Его состояние вне компетенции… — начал фон Хельрунг, но его бывший ученик был непреклонен.

— Его надо немедленно отправить в Бельвю [11] и не тратить зря время здесь, с этим бабуином в бушлате.

— Дерьмо!

Оба мужчины повернули головы на это ругательство.

— Хуже, чем голод, Пеллинор! — крикнул Джон Чанлер. — Это дерьмо! Каждый час целые ведра дерьма!

Уортроп посмотрел на фон Хельрунга.

— У него недержание, — извиняющимся тоном объяснил австриец.

— Значит, еще и дизентерия. И вы все еще думаете, что ему не нужен доктор? Через неделю она его убьет.

— Ты знаешь, каково это, Пеллинор? — крикнул Чанлер. — Валяться в собственном дерьме?

— Мы сразу же меняем простыни, — возразил фон Хельрунг. — И ты можешь воспользоваться горшком, Джон. Он стоит рядом с тобой. — Он обернулся к Уортропу и умоляюще сказал: — Я делаю все, чтобы ему было как можно удобнее. Поймите, mein Freund, есть вещи, которые…

Доктор отмахнулся от него и вернулся к кровати.

— Не та метафора, — с трудом выговорил Чанлер. — Не тот ад. Не Сизиф. Не греческое. Христианское. Дантовы реки дерьма. Вот что это.

— Я забираю тебя в больницу, Джон, — сказал ему Уортроп.

— Если попробуешь, то я тебя обделаю.

— Конечно. Но я все равно тебя забираю.

— Все ли это… все это… Пелл, но мы забудем.

— Я не понимаю, Джон. Что мы забудем?

Чанлер понизил голос и с большой торжественностью, словно изрекая глубокую истину, произнес:

— Дерьмо. — Он хихикнул. — Все — дерьмо. Я — дерьмо. Ты — дерьмо. — Его взгляд упал на обезьянью физиономию Августина Скалы. — Он — определенно дерьмо… Жизнь — дерьмо. Любовь… любовь — дерьмо.

Уортроп начал было говорить, но фон Хельрунг его оборвал:

— Не надо, Пеллинор. Это говорит не Джон. Это чудовище.

— Ты мне не веришь, — сказал Чанлер. — Просто ты в нем еще не купался, вот и все. Когда оно начинает пачкать твой девственно чистый зад, ты прыгаешь в реку, верно?

Он закашлялся, во рту скопилась густая зеленая желчь и запузырилась на его губах. Кадык дернулся, и он ее проглотил.

— Ты мне отвратителен, — сказал Чанлер. — Все в тебе омерзительно, тошнотворно, ты, гадкий лицемерный сморчок.