Одно из писем он начинает словами: «Спешу дать отчет в наших страданиях…»

Гавр. Тщательно осматривают, щупают вещи, простукивают чемодан — нет ли второго дна. Военные контролеры проверяют документы и допрашивают: не германский ли шпион? Их не меньше пятнадцати: каждый что-нибудь спрашивает, проверяет. Придирчиво рассматривают бумаги, ставят штемпель. Кажется, все! И вдруг подходит еще один: пожалуйте за мной. Вводят в комнату, за столом сидят двое, на столе разложены документы Менжинского.

Один из них начинает допрос.

— Вы куда едете?

— В Англию. Там написано, — говорит Менжинский, указывая на документы, лежащие на столе.

— Вы русский? Эмигрант?

— Да.

— Почему едете в Англию, а не прямо в Россию, как ваши друзья бошей из Швейцарии?

— Какие друзья бошей?

— Ленин-Ульянов.

На вопрос отвечает вопросом:

— Проехали же через Англию Чернов и Савинков?

— Проехал и Плеханов. А у вас есть доказательства, что вы принадлежите к партии Савинкова или Чернова?

— Я принадлежу к партии Ульянова. Но сейчас еду в Англию по поручению французского банка.

— А чем вы докажете, что вы проникли в банк не для того, чтобы взорвать его?

Менжинский берет со стола удостоверение и показывает:

— Вот фирменный бланк, на нем три банковских телефона: позвоните в Париж, вам подтвердят мою благонадежность.

Чиновник вновь рассматривает документы и говорит:

— С такими паспортами во время войны не ездят: по происхождению вы поляк, подданный русского царя. Отметки в паспорте: бельгийская, парижская, швейцарская, дважды итальянская и снова парижская. А почему нет берлинской? Ведь вы были в Берлине? — Берет трубку телефона, делает вид, что хочет звонить в Париж. Затем неожиданно возвращает все бумаги: — Спешите! Пароход может уйти.

Переезд через Ла-Манш. Саутгемптон. Вновь контрольный пост. Англичанин спрашивает скупо. Но все вещи и документы осматривают еще более придирчиво.

«Англичане, — пишет Менжинский Покровскому, — подозрительны, и чуть кто говорит по-английски — его обыскивают, допрашивают об отношении к войне и прочее. Впрочем, всех прощупывают… Надо ждать 3–4 часа в сарае без воздуха, где, правда, разрешено курить».

А что значит это английское «прощупывание», описал другой эмигрант — Д. Страхов, возвращавшийся в Россию тем же путем, в том же 1917 году.

«Голос из-за перегородки:

— Пожалуйста, сюда еще на одну минутку.

Вновь дощатый сарай. Минуту остаюсь один.

Потом входит высокий, как жердь, военный и добродушно спрашивает:

— У вас есть часы?

Я вынимаю и говорю:

— Без четверти восемь.

— Могу я посмотреть их?

— Пожалуйста, — говорю я любезно по-французски с легким удивлением.

Он с непонятным для меня интересом рассматривает мои часы, самые обыкновенные черные часы — их фирму, механизм и даже поднял их крышки.

— Фирма «Лонжин», — приговаривал он, — хорошая фирма. Да. И ход хороший. И оксидировка хорошо положена.

Чиновник кладет часы на полочку.

— А зеркальце у вас есть?

— Зеркальце? — еще больше удивляюсь я. — Есть, — и подаю ему зеркальце.

— Фирма «Шварцман»? Германия?

Я делаю вид, что не понимаю. Он повторяет вопрос по-французски.

— Нет, швейцарская. Купил в Цюрихе.

— В Цюрихе все равно что в Германии… А может, в Германии. А «Шварцман» есть настоящая германская фирма. В запретительном индексе указана. Разве не знали?

— Не знал, — говорю, и зеркальце ложится на полочку рядом с часами.

— А бумажник у вас тоже цюрихской фирмы?..

— А кто его знает… Пожалуй, не союзнический, потому что он очень скверного качества, никогда в нем нет денег.

Бумажник и его содержание исследуется столь же тщательно… и тоже находит свое место на полочке… Я уже не удивляюсь больше и молча подаю вещи в ответ на его новые, уже краткие требования:

— Вашу шляпу.

— Ваш воротничок.

— Ваши манжеты, ваш пиджак, ваш жилет, ваши брюки… ваши ботинки!

Затем кладет руку на плечо, загибает сзади рубаху — не написано ли что на спине, а затем тихонько дергает за бороду — не приклеенная ли.

— Послушайте, — вскакиваю я, — это уже слишком. Что все это значит? Куда унесли мои вещи?.. Почему только меня и его, — показываю за перегородку.

— У вас в бумагах есть пробел, и наш долг отнестись к вам внимательно. А его потому, что он говорит по-английски…»

Вот что значит «прощупать по-английски». Но эта только часть прощупывания. После тщательного осмотра вещей — платье, где надо, подпороли и вновь зашили, каблуки прибили новыми гвоздями — начиналось «прощупывание» словесное.