В отношении Менжинского, судя по его письмам, оно выглядело, видимо, так:

— Сюда, — приглашает появившийся откуда-то военный. И вновь барачное помещение с длинным столом, за которым шестеро военных. В руках одного из них документы Менжинского. Офицер сначала говорит по-английски; но, не получив ответа, переходит на чистый русский язык.

— Извините. Тут у вас в бумагах сказано, что вы учились в духовной гимназии.

— Нет, — настораживается Менжинский. — В России духовных гимназий не было, есть духовные семинарии. Но я в семинарии не учился. Я учился в шестой петербургской гимназии.

— Ах да, я ошибся, тут написано в шестой гимназии. А почему вы учились в Сорбонне, зачем изучали славянские языки? В Сорбонну вы поступили в девятьсот одиннадцатом году, война началась в четырнадцатом, а в Париж вы приехали из Берлина. Как все это объяснить?

— В Сорбонну я поступил не в одиннадцатом, а в девятом году и приехал из Швейцарии, а не из Берлина.

— Извините. Это второй раз в Париж вы приехали из Швейцарии, а первый раз, простите, — офицер смотрит в документ, — не из Берлина, а из Брюсселя. Извините, я ошибся.

И сразу же на английском языке спрашивает:

— Почему так много путешествовали? Швеция, Бельгия, Париж, Швейцария. Снова Париж, Италия, — он листает паспорт, — Париж, Нью-Йорк, снова Италия, опять Париж, Лондон и ни одной берлинской отметки. — И снова переходя на русский язык: — Ведь вы бывали в Берлине?

— Нет. В Берлине я не бывал. А то, что вы говорили о Париже и Лондоне, я не понял.

— Я вас спрашиваю: вы много путешествовали, но откуда брали деньги? Ведь эмигранты живут бедно.

— У меня отец генерал.

— Ваш отец генерал? Он дворянин?

— Да, дворянин.

— Почему Ульянов-Ленин, русский дворянин, поехал через Германию, а другой русский дворянин едет через Англию? Или у вас, у русских дворян, разное понятие о чести?

— Сами союзники виноваты, что заставляют по-разному решать вопросы чести.

Офицер нехотя возвращает Менжинскому бумаги и буркает что-то вроде: «Ваш поезд отходит».

К вагону Менжинского провожают двое военных.

В Лондоне его встретили товарищи и помогли выехать в Эбердин. Оттуда на военном транспорте Менжинский отправился в Берген.

«В Лондоне, — писал Менжинский Покровскому, — все организовано терпимо, не надо искать отелей, носильщиков и автомобилей сколько угодно…

На пароход надо брать билет первого класса… На военном транспорте классов нет… Воздух ужасный, грязь… Хорошо, что погода была дивная, без качки, а если бы качало, то условия на пароходе были бы невыносимыми… Впрочем, вы можете, приехав в Лондон, пропустить очередь и отдохнуть…»

В том же письме Менжинский советует Покровскому ехать с маленькой партией, «а то с нами ехали товарищи — элемент постоянный, и русские солдаты, [бежавшие] из плена [во Францию],— элемент текучий. Кстати, почтенная публика сразу же надела пассажирские пояса».

Под «почтенной публикой» Менжинский имеет в виду эсеров и меньшевиков, плывших в Россию тем же пароходом.

13 июля 1917 года (судя по дате на письме) Менжинский был в Бергене. «В Бергене остановиться трудно, т. к. город наполовину сгорел в прошлом году». Отсюда сразу же через Хапаранду и Торнео выехал в Россию. В Хапаранде — шведском пограничном городке, пришлось сойти с бергенского поезда, переправиться через реку в Торнео и здесь пересесть на петроградский поезд. Менжинский попал в один вагон с группой эсеров. В дороге завязывались острые политические споры. Один из эсеров, знавший Менжинского по эмиграции, заявил: «Чего его слушать — он большевик». Да Менжинский и не скрывал этого. Когда эсеры узнали, что Менжинский большевик, они стали говорить, что его нельзя пускать в Петербург. «Вот доедем поближе, сообщим, чтобы его арестовали», — говорили между собой эсеры.

Вячеслав Рудольфович не стал ждать, когда эсеры осуществят свою угрозу. После Белоострова по старой конспиративной привычке, когда поезд на одной из станций сбавил ход, он спрыгнул с подножки вагона. Приехал в Петроград на дачном поезде.

Итак, после десятилетней разлуки он вновь был на Родине. Но была и горечь — мать Вячеслав Рудольфович в живых уже не застал.

Радостной была встреча с отцом, с сестрами. С Верой Вячеслав не виделся девять лет, а с Людмилой — семь, с тех пор, как она по партийным делам в 1910 году приезжала в Париж. С отцом не виделся десять лет. Рудольф Игнатьевич за эти годы сильно сдал. После смерти Марии Александровны стал часто болеть. Эмиграция внесла разлад в собственную семью Вячеслава Рудольфовича. Разлад с женой наладить не удалось, и семья распалась.

Сестры рассказывали о шестом съезде партии, о его решениях — Людмила Рудольфовна, член ПК (Петербургского комитета) и 1-го Городского районного комитета партии, работала в секретариате съезда. Сообщили новые подробности об июльских событиях в Петрограде, о том, что многие товарищи арестованы, а Владимир Ильич вынужден скрываться от ищеек Временного правительства, что дворец Кшесинской, где помещались ЦК и «Военка», разгромлен, и Центральный Комитет большевиков пока обосновался в клубе Интернационала на Коломенской, что Вера Рудольфовна, работающая в секретариате ЦК, сейчас вместе с Яковом Михайловичем Свердловым подыскивают для ЦК новое помещение.