Внушительный отряд вооруженных всадников спешился у входа в ущелье. Затаив дыхание, наши путники наблюдали, как всадники передавали коней коноводам и, выстроившись цепочкой, двинулись в ущелье.

Первым заговорил Измил. Он был спокоен, но немного бледен, и в голосе его была необычайная серьезность.

— Это люди Наур-хана. Все ясно. Я понимаю план этого коварного врага. Готовится опасное нападение на Общину. Все неприятельские разъезды и передвижения по ту сторону долины были лишь хитрым маневром, чтобы отвлечь охранные силы Общины. Истинный удар готовится здесь. Отряд, который мы видим, узнал о существовании тропы по ущелью, по которой мы сегодня шли, и один за другим будет просачиваться в долину с тыла и внезапно овладеет частью селения, захватит как можно больше женщин и детей заложниками. Наур-хан будет диктовать какие ему вздумается условия, на них наши мужчины должны будут согласиться…

Он помолчал с минуту, как бы давая слушателям возможность понять сказанное.

— Надо во что бы то ни стало предупредить Общину. Один из нас должен поспешить назад, поднять на ноги охрану и предупредить население. Но мало будет толку, если гонец и нападающие придут в селение одновременно. Двое останутся в ущелье на тропе и будут задерживать нападающих, — он сделал паузу и добавил, — пока не подоспеет помощь.

Опять немного помолчав, он произнес:

— Предупредить Общину пойдешь ты, Эсфирь, а мы с братом останемся здесь и будем сражаться.

Наступило молчание. Потом заговорила Эсфирь.

— Ты неправ, Измаил. Идти в Общину должна не я, а Роам, потому что я не знаю дороги и легко могу сбиться с нее, заблудиться. Тут столько поворотов! Полагаясь на вас обоих, я не старалась запомнить дороги, когда шли сюда. Пусть Роам передаст мне свои лук и колчан, и я останусь с тобою, чтобы сражаться. Не забудь, что я в Общине прошла обучение стрельбе из лука, как все здешние женщины. Я умею сражаться, ты видел это у Драконьего зуба. Твой подарок при мне, — и она опустила руку на рукоять кинжала, висевшего на ее поясе.

В ее словах была логика, но, кроме нее, Измаил ощутил присутствие в них и чего-то большего, какую-то железную решимость, и еще что-то…

Он велел брату передать оружие Эсфири, и Роам побежал. Зная, как дорога каждая минута, он бежал до тех пор, пока не перехватило дыхание, после чего пошел шагом, намереваясь опять бежать, как только восстановится дыхание.

Измаил и Эсфирь спустились на тропинку, ведущую вдоль ущелья, и стали отыскивать место, наиболее удобное для сражения. Двигаясь по тропинке навстречу врагам, они обнаружили каменистый выступ, почти перегораживающий им дорогу. Перед выступом образовалась площадка, где два человека могли вполне разместиться и даже немного двигаться, не рискуя упасть в бездну. Обогнув острый выступ, тропинка шла по изгибу, описывающему как бы полумесяц, образующий другой такой же выступ, как и первый, и затем терялась из вида за вторым выступом. Здесь, на площадке перед первым бугром, Измаил решил принять бой; выступ давал возможность стрелять и укрываться от ответной стрелы. Пока враг еще не появился на виду у второго выступа, оставалось некоторое время.

Стоя друг перед другом, они оглянулись кругом, поражаясь при этом великолепием и красотой мира, их окружающего. Без слов, без объяснений оба понимали, что они обречены, и поэтому мир казался им прекраснее, чем когда-либо. И крутые откосы в ущелье, поросшие кустарником и мхом с просветами разноцветных обрамлений, и голубое небо с плывущими по нему небольшими облачками, и дымка над зовущими далями земного простора говорили об одном и том же — как прекрасна земля! Оглянувшись кругом, они взглянули друг на друга и, казалось, впервые обнаружили, как молоды и красивы они сами. И те чувства, которые они до сих пор пытались подавить в себе, заговорили в них с новою силой.

— Ты отдаешь себе отчет, что нас ожидает? — почему-то тихо, подвинувшись на полшага к Эсфири, спросил Измаил.

— Нас убьют. Я это сразу поняла, когда ты предложил мне уйти, — также тихо ответила она.

— Так почему же ты не пошла, коли поняла? — перебил он опять.

— Потому что полюбила тебя, Измаил, так, как никого не любила…

— Но ты же отказала моей матери, — и в голосе Измаила послышалось отчаяние.

— Да, отказала, потому что считала себя недостойной тебя. Я неверная жена, с клеймом блудницы… Какой я могу быть тебе подругой?

Потом, немного подумав, добавила:

— Жить мне с тобою нельзя, а умереть — можно.

— Какая ты чудесная женщина, — вырвалось у Измаила, — ведь я полюбил тебя и не смел в этом признаться. Когда я увидел тебя впервые в обществе учеников Иисуса, шелковая рубашка выглядывала из-под твоего дорожного плаща и твои маленькие, белые, нежные ручки говорили о том, что ты никогда не знала тяжелого, изнурительного труда, каким занимаются женщины нашей Общины. Не было места в моей убогой хижине, которое я мог бы предоставить для тебя. — Он схватил ее за руки, потом страстным шепотом заговорил:

— Ни одна женщина, кроме моей матери, когда я был ребенком, не целовала меня. Я не знаю вкуса прикосновения женщины, поцелуй меня, если любишь…

И она полуоткрытым ртом прижалась к его губам. Мощная волна неизведанного блаженства, насыщенная единым желанием слиться, погрузиться и раствориться друг в друге, накрыла и поглотила их. Измаил как бы потерял опору под ногами. Что-то ударило его. Что-то пронзило все его тело, и он чувствовал, что плывет в пространстве, в котором не было ничего и никого. Был как бы Свет и неописуемое чувство блаженства.