Она попыталась выразить все это и еще многое другое крепким пожатием пальцев, а потом тихим голосом, чуть слышным из-за шума колес, произнесла:

– Зачем… ты сказал ей… папа?

Объяснять, что она имела в виду и о ком говорила, не было необходимости. Сквайр вздохнул.

– Я дурно поступил, Гизела, – сказал он. – Но женщины умеют выведать все, что им нужно, когда мужчины менее всего ожидают расспросов. Я просто как-то выразил надежду иметь собственного ребенка, и она тут же докопалась, что у меня никогда его не было – не считая того, который умер с твоей матерью.

У Гизелы отлегло от сердца. Значит, он все-таки не нарочно выдал мамину тайну.

– Прости меня, Гизела, – робко попросил он.

– Не беспокойся, папа. Теперь уже ничего не вернешь, – сказала Гизела. – Но ты не скажешь императрице?

– Конечно, нет, – заверил ее сквайр. – Хотя маловероятно, что мне придется произнести больше, чем формальное приветствие. Как ты думаешь, там будет большое общество?

– Не знаю, – ответила Гизела. – Папа, у меня очень смешной вид? Я надела… мамино платье.

– Когда ты спускалась вниз, я подумал, что ты прекрасно выглядишь, – решительно заявил сквайр, но Гизела поняла, что он даже не заметил, как она одета. Он так привык к ее виду, что ничего бы не сказал, если бы она поехала в своем обычном потертом платье или даже – добавила она в сердцах – в нижней юбке.

Чем ближе они подъезжали к Истон Нестону, тем сильнее росла тревога Гизелы. Конечно, Элси была права. Ее платье безнадежно устарело. Никто теперь не носит пышные юбки и рукавчики с буфами ниже плеч. Но ничего не поделаешь: либо это платье – либо ее старые лохмотья.

Все платья леди Харриет из Лондона были с турнюрами – каскадами рюшей из кружев и тафты, закрепленных на китовом усе. А юбки были уже не такими пышными. Гизела часто задумывалась, как бы она выглядела в прекрасных бальных платьях, смотревшихся на ее мачехе гротескно, с бриллиантами на шее, которые только подчеркивали желтовато-бледный оттенок кожи леди Харриет. Но какой толк в мечтах? Вряд ли ей придется когда-нибудь носить новые вещи, разве что те, без которых не обойтись, но и в этом случае они будут из самого дешевого и грубого материала.

Когда экипаж повернул к большим воротам, Гизела ощутила дрожь. А что, если друзья императрицы поднимут ее на смех? А что, если они осмеют ее старомодное платье, неумелую прическу и провинциальные манеры? Возможно, императрица и пригласила их специально для того, чтобы посмеяться. Но потом Гизела вспомнила приятную улыбку женщины и то, как они запросто, по-дружески болтали, пока не пришел принц. Нет! В императрице не было жестокости или злобы. Красивым было не только ее лицо, красоту излучали и ее глаза, отражавшие сердечную теплоту. Гизела была уверена в этом и несколько успокоилась, пока лошади бежали по длинной аллее, приближаясь к великолепному дому в архитектурном стиле эпохи королевы Анны [1] , очень пропорциональному, с каменным фасадом и окруженному пейзажным парком. Большие окна гостеприимно светились, как бы приглашая в дом.

– Я боюсь, папа, – призналась Гизела тем же голосом, каким в детстве говорила, что боится темноты.

– А я только что подумал, что мы чертовски сглупили, что приехали сюда, – ответил сквайр. – Для чего мы могли им понадобиться?

– Давай вернемся, – предложила Гизела. – Поедем домой и пошлем записку, что мы больны.

– Слишком поздно, – тяжело вздохнул сквайр.

Экипаж тем временем остановился у освещенных дверей, и напудренные лакеи в малиновых ливреях уже спешили по ступеням, чтобы расстелить ковер и открыть дверцу.

Шагнув из кареты, Гизела задрожала мелкой дрожью, и вовсе не от холодного ветра, обдувавшего дом со всех сторон, а от собственных мыслей и страхов, от охватившей ее паники, так что ей захотелось куда-нибудь убежать. Но, как заметил сквайр, было поздно. Она вошла в дом. Лакеи выстроились в два ряда, гостей приветствовал мажордом, он подвел Гизелу к экономке в шуршащем черном атласе, которая ждала, чтобы проводить ее наверх снять накидку.

В камине огромной спальни пылал огонь. Большие канделябры освещали зеркало, украшенное золотыми купидонами, а в серебряный таз была налита ароматная вода, чтобы Гизела могла вымыть руки. Комната была такой прелестной, что Гизеле захотелось остановиться и рассмотреть ее как следует. Вместо этого она сбросила накидку, вымыла руки и торопливо глянула в зеркало с купидонами. Гизела слишком боялась, что увидит там собственную ничтожность! Она быстро отвернулась и с удивлением обнаружила, что экономка, довольно сурового вида, улыбается, глядя на нее.

– Вы выглядите очень хорошо, мисс, если будет позволено мне заметить, – сказала женщина.

Глаза Гизелы недоверчиво округлились, как будто она ожидала, что экономка над ней посмеется. Но потом она произнесла, нервно запинаясь:

– Спасибо! Вы очень добры… что говорите так.

– Не бойтесь, мисс, – успокоила ее женщина. – Сегодня не будет званого вечера. Только леди и джентльмены, которые живут в доме. Графиня очень ждет вас. Она сама мне сказала.

Совершенно ясно, кем была эта «графиня» – инкогнито, не составлявшее ни для кого секрета и служившее поводом для шуток.