— Ты почему сидишь тут совсем одна? — спросила экономка. — Мадам проснулась. Ей будет приятно поболтать. И что за манера сидеть на полу, словно индианка!

Эрмин неуверенно встала.

— Хотела бы я быть индианкой, Мирей. Жить в лесу, быть свободной в своем выборе… Но уже слишком поздно.

Эрмин вышла из гостиной. Озадаченная экономка включила свет.

— Что за мысли бродят в голове у нашей девочки, — задумчиво протянула она. — Если ей так нравятся дикари, зачем выходить замуж за блеклого простофилю, пресного, как несоленая отбивная? Но это не мое дело. Спасибо, Господи, я-то осталась старой девой!

Роберваль, 24 декабря 1931 года

Церковь Сен-Жан-де-Бребеф сияла золотистыми огнями свечей и электрических люстр. В этот святой вечер все скамьи и боковые приделы были полны прихожан.

— Первая рождественская месса в новой церкви, — говорила одна из дам своей соседке. — Мы ждали этого с марта. Мне уже стало казаться, что строительные работы никогда не закончатся. Но оно того стоило, какая получилась красота! Самая красивая церковь в регионе!

Возле крестильных купелей стояли ясли. За статуэтками Марии и Иосифа виднелись глиняные фигурки лежащих на соломенной подстилке быка и ослика. Не хватало только маленького Иисуса, но его фигурку кюре принесет в полночь.

Внезапно по аудитории пробежал шепот. Некоторые вытянули шеи. Заплакал ребенок, которого случайно толкнул его братик.

— Снежный соловей будет петь!

— Посмотрите, вон она, молодая девушка возле алтаря!

— Какая она красивая!

Эрмин улыбалась в пустоту, безразличная к энтузиазму, вызванному ее появлением. Священник между тем расставлял вокруг певицы детей, которые пели в хоре. Лора и Ханс сидели на скамье в первом ряду. Оба с нетерпением ожидали начала выступления.

— Платье так ей идет, — сказала пианисту Лора.

— Моя невеста прекрасна, — ответил он. — И так талантлива!

Темно-синее приталенное платье с широкой юбкой восхищало его куда меньше, чем нежная округлость груди и стройная белая шейка девушки, украшенная жемчужным ожерельем. Волосы Эрмин были собраны в высокий шиньон, усеянный перламутровыми цветами. Девушка была очень хороша собой и соблазнительно женственна. Лора, одетая в узкое черное платье со стразами, тоже привлекала немало мужских взглядов. Она недавно подстригла и завила свои платиновые волосы, что сделало ее еще моложавее.

Наконец прозвучали первые аккорды фисгармонии. Эрмин запела «Святую ночь» — гимн, который они накануне репетировали с Хансом. Будущая семейная пара возобновила уроки пения и музыки, пока Лора поправлялась, и та получила возможность в своей спальне наслаждаться пением дочери.

Чудо повторялось снова и снова. Ясный и сильный голос девушки, усиленный прекрасной акустикой храма, звучал в полной тишине, вызывая всеобщее уважение и восторг. Люди смотрели на ее тоненькую изящную фигурку и удивлялись, как такая малышка может издавать столь гармоничные и прекрасные звуки.

Эрмин отдалась пению. Ее ясные голубые глаза были устремлены на распятого Христа, пролившего свою кровь ради спасения всего человечества. Даже закончив песню, она не могла отвести от него взгляд.

Далее ей предстояло исполнить «Ангелы в нашем краю» и закончить гимном «Тихая ночь». Подслеповатый семидесятилетний пианист за фисгармонией не торопился начинать новую песню. Он отказался уступить свое место Хансу Цале, и тому пришлось довольствоваться ролью зрителя. Он наслаждался счастьем, гордый своей ученицей и тем, что сидит рядом с такой красивой дамой, как Лора.

Наконец зазвучала музыка, и Эрмин запела. Чуть дальше от алтаря сидело семейство Маруа. Элизабет в восхищении вслушивалась в проникнутый волнением голос девушки: «Еще немного, и моя Мимин расплачется! Как она хороша собой! И какой талант! Она кажется ангелом, сошедшим с неба!»

Шарлотта сжала руку приемной матери, шепнув ей, что это прекрасное Рождество. Лора пригласила Маруа на ужин после мессы. На улице шел снег, и столбик термометра опустился до минус пятнадцати, но дороги еще не занесло. Селестен поставил на роскошный автомобиль своей хозяйки специальные зимние покрышки. Снедаемый завистью Жозеф по пути в город пообещал себе, что к старости купит такую же машину.

Эрмин перевела дыхание, прежде чем начать гимн «Тихая ночь». Она снова посмотрела на Христа с полузакрытыми глазами и терновым венцом на лбу. Она часто обращалась к чтению Евангелия, и в этот праздничный вечер постоянно напоминала себе о том, что Спаситель завещал любить ближнего, как самого себя.

«Господи, дай мне силы сделать Ханса счастливым», — взмолилась она, не осмеливаясь поднять глаза на своего жениха. На пальце у нее был аквамарин в оправе из серебра, подаренный Хансом пятнадцатого декабря, в день ее семнадцатилетия.