Останься, говорит он сдавленным голосом, ты же меня без ножа режешь. Хочешь, чтобы я объелся сырого мяса и умер от заворота кишок? Какая поучительная смерть! Меня наверняка покажут по телевизору в новостях, в разделе «происшествия»… Босс правду сказал — мы тут окончательно дошли до ручки. Готовить некому, я не по этой части. Максимум — кофе сварить. Босс тоже не умеет, он доводит мясо до состояния химически чистого углерода. Видела бы ты его макароны — из них получается отличный обойный клей. Знаешь, сколько я съел такого клея? Остальные те еще придурки, завтра сама убедишься. Аська, я чуть не сдох тут без тебя. Исправно выл на луну. Как только она покажется — встаю на четвереньки и вою. Спроси у придурков, или вон у соседей снизу. Кстати, я купил твое любимое овсяное печеньице. В тот же день, когда ты позвонила.

А ты не позвонил.

А я не позвонил.

(Черт, как больно. Каждое слово под дых, даже если не целиться. Натужный юмор, петросянистый, плоский, шуточки в заусенцах. Раньше он был изобретательней, несло вдоль по Питерской с ветерком… А сейчас говорит и сам себя ненавидит, но ведь надо что-то говорить…

Больно, и у боли есть один существенный плюс — она показывает, что ты еще жив. Dolore ergo sum. Не обращай внимания, я всего лишь редактирую Декарта, добавляя в его афоризмы свои грамматические ошибки.)

Я всего лишь собираюсь заплакать

потому что ты меня уже опередил

теперь можно размазывать по щекам сообща

я это не раз и по самым ничтожным поводам типа

не вовремя поставленного БГ или февральского солнца

рефлекторная реакция, простая вегетатика

щекочет в носу, щиплет глаза, трудно удержаться

молодец, что не комплексует

мужчина должен уметь плакать — красиво, сдержанно

чтобы ни один мускул не дрогнул.

(Я продолжаю, у иронии мощный анестетический эффект. Она поможет мне удержаться. Или не поможет.)

Да, сейчас все разрешится в тонику

в самую устойчивую из комбинаций

ты и я, кофе, овсяное печенье

и придурки.

Здесь вообще-то живет тьма народу, говорит Баев, но сегодня они на базе. И я наврал про метро — я вовсе не собирался тебя провожать. Метро затопило, туда не пускают, пути назад отрезаны. А от потопа можно укрыться здесь, тем более что мы заблаговременно запаслись провизией. Кроме печеньица у меня есть также и мороженце. Крем-брюле на вафельках, ты ведь любишь.

(Послушать его — самоуверенный пижон, и если бы не этот взгляд… как у собаки, которую везут усыплять.)

Данька, кричит Босс, харе трепаться

я к шефу опаздываю.

(Сварим кофе, сядем на подоконник… Подоконник в сталинском доме — не об этом ли ты мечтала? На нем свободно можно жить. Не знаю, будет ли тебе хорошо в этой квартире. Мне было плохо, очень. Я сидел тут один и, в полном соответствии с вышесказанным, выл на луну. Вот и все, что я делал тут без тебя.)

Вот и все, хватит трепаться, плакать, обнимать

это неправильные глаголы, в нашем лексиконе их нет

вцепились друг в друга как утопающие

как будто от этого зависит наша жизнь

расцепишься — и пойдешь ко дну

топориком пойдешь, некрасиво

неправильно, внахлест сросшиеся души

с общими легкими, почками и селезенкой

разделить невозможно, даже под общим наркозом

ты по-прежнему думаешь, что это любовь?

Полчаса, Аська, говорит Баев. Потому что другие полчаса мы уже у Босса украли. Не хочешь на кухню, иди в большую комнату, там есть бандура с кассетами, займись ею. Или просто ляг поспи, потому что нас ждет бессонная ночь. Ты ведь расскажешь мне, что в мире происходит? Как ты, Аська? Жива? Где шлялась?

Впрочем, есть идея получше. Накупили провизии — будем праздновать Новый год. Мы знакомы со времен потопа, а настоящего Нового года не было ни разу… Да иду я, иду! — орет он по направлению к Боссу. Я могу тебя оставить без присмотра, не исчезнешь?

Можешь, говорю. Я не сбегу. Ведь кто-то должен поджарить мясо.

(Я же тебе сказала, Митя, я это сделаю. Кто бы теперь объяснил, зачем… Не из жалости, факт, потому что у зеркала оба были жалкими донельзя. От скуки (еще одна версия Гарика)? Возможно, но скорее как гипотеза второго плана. Про любовь давай не будем.

Если все это последовательно вычесть — что останется?)

Зачем-то живу на Фрунзенской, в квартире-трешке. Листья осыпались, за окном потемнело еще больше, потому что ночь наступает и солнца снова нет. Готовлю еду на семь человек, иногда на восемь, если приезжает Ян. Правда, Ян ее никогда не ест. Предложила однажды и была молниеносно расстреляна в упор, бац-бац, даже говорить ничего не пришлось. Кто я такая, в сущности? Женщина Баева, без имени и права голоса. Что-то вроде домашнего животного, которое должно сидеть на коврике, причем сидеть тихо или его выкинут на улицу. Но я все равно готовлю на восьмерых — из чувства противоречия, и потом — у нас не пропадет, придурки сожрут.