— Здравствуйте, — говорю, — позовите, пожалуйста, Даниила.

— Ася? Привет-привет. Баева нет, завтра позвони, — это Босс, его прокуренный басок.

— Завтра?

— Да, после обеда. Он сегодня не вернется, я думаю. Ты вообще где, как жизнь? — и этот сочувствует, голос осторожный, как у сапера, который по минному полю идет. Интересно, Баев тоже утешать будет?

— Жизнь прекрасна, Баеву привет. Если что, он мой номер знает, я на Лубянке. — Спохватилась, что Босс не поймет, ну да ладно. Потом объясню.

(Значит, не вернется… А чего ты хотела-то? Собрала вещи, укатила в неизвестном направлении, с чужим мужем в одной палатке лето проспала, живешь на Лубянке — какие могут быть вопросы? Ему разве нельзя того же и без хлеба?)

Все это в моей жизни уже было — и «позовите Баева», и «перезвоните завтра», и сочувствующие на проводе. Не надо было приветов передавать… Он ведь не перезвонит, ежу понятно. Этому ежу вполне можно доверять, он наш надежный информатор. В конце концов, целое лето телефон молчал, разве что в августе…

Вытерпела понедельник, вторник и среду, кое-как проскрипела четверг и пятницу; съездила к Маринке, они как раз фотографии печатали, было чем заняться.

Серо-белый Коктебель, палатки, каша с персиками; Гарик моет кан, Маринка развешивает Антошины носки; на снимках всем минус-пять-лет, Эдик — неблагополучный подросток в бегах, новобрачные — два влюбленных восьмиклассника, мы с Гариком на общем фоне старые перечницы…

Маринка спрашивает — а где Игорь, почему ты одна; Антон, вручая стопочку книг — надо прочесть, потом поговорим (очевидно, я растормаживаю у образованных мужчин какой-то педагогический рефлекс, и теперь меня снова будут окультуривать); Эдик привел девочку Олю, у нее густая шелковистая челка, как у пони из мультика, и обманчиво наивные глаза (Оля книжки давно прочла, позор мне, позор, сегодня же начну); жутко умная Инна, забравшись с ногами на диван, рассуждает о Юнге; я презрительно молчу — что она может знать о Юнге, если она не была в Морском, а она не была, это сразу видно. Но слушать-то слушаю — хорошо говорит, не хуже меня.

Виноград закончился, пошли арбузы; Маринка заливает их красным сухим, получается крюшон; мы едим его ложками и пьянеем, как первокурсники; водки тут не держат, бранных слов не употребляют, специализируются, в основном, по траве, и то без фанатизма; на подоконнике под опекой Антона растет настоящий пейот, за ним глаз да глаз, потому что каждый норовит отколупать кусочек, не дожидаясь, пока пейот дойдет до кондиции, а он не доходит, собака, вот настолько вырос весной и заглох, вздыхает Антон; от них ощущение выпускного класса или — чем черт не шутит! — второго дыхания (новый оазис?).

Постепенно подключаюсь к коллективным радостям, к дискуссиям о Хайдеггере и Ницше; выясняю эмпирическим путем, что трава меня не берет; внезапно проникаюсь симпатией к Инне, потому что она не просто умная, она уникум, таких не бывает — полжизни по больницам, что-то наследственное и неизлечимое, перспективы туманные, если не сказать хуже, а драйв, как у игрока в покер, которому весь вечер прет; мы ходим вокруг да около, потом кладем карты на стол, ничья; кажется, у меня теперь будет с кем поделиться.

(Странно, почему я раньше к ним не прибилась — вроде бы в одном здании на Моховой обретаемся…)

И — да, наконец-то я при деле, у меня теперь компания, а Баев пусть идет лесом.

Субботу и воскресенье по инерции, в понедельник практически избавилась от завихрений, и вдруг мама Гарика:

— Ася, тебя к телефону.

Дальше неинтересно и где-то предсказуемо. Речь, вводящая в транс на первой же минуте тайма, на воротах никого, бей — не хочу. Только на этот раз с вызовом — не хочу. Я бы пришел, но ты ведь не придешь, и правильно, и умненько-благоразумненько. Нет, давай на Фрунзенской в пять, на ступеньках.

Выходишь из транса — ничего не помню, неужели я все это говорила?

Запоздало испугалась, что а) в самом деле приду на Фрунзенскую и б) не узнаю его. Голос в трубке был как будто баевский, но… Допустим, в пять, а дальше? Привет, что поделываешь, держаться эдак непринужденно, погулять по набережной, продемонстрировать, что сожалений нет как нет, расстаться во-о-от такими друзьями, потом запереться в комнате-шкафу и рыдать. Нравится?

Назавтра стою на ступеньках, готовая к любому исходу, слезы подпирают, по сторонам не смотрю, сам подойдет. И подошел.

Аськин, мы здесь.

Баев и Босс, оба в белых рубашках (а где же раздолбайская майка? не чувствуешь себя голым без нее?), белые отглаженные пятна, улица потекла, я уже плачу, так быстро? Ни-ни, не дождетесь. Да и цена женской слезе, сами знаете… может, я сейчас свои босоножки оплакиваю, в которых вода хлюпает…

Надо зайти в магазин, говорит Баев, и мы идем в магазин. По асфальту несутся потоки воды, она прибывает; автомобили на подводных крыльях рассекают зеленую гладь Кооперативной улицы, кильватерные струи сходятся в центре, гасят друг друга; из-под крыла веером вода, направо и налево, пешеходы вжимаются в стену, но это не помогает, особенно тем, у кого рубашки белые (далась тебе эта рубашка, ей-богу); водостоки забиты, по зебре не перейти — ее больше нет; вот так, наверное, когда-то начинался всемирный потоп, с рядового дождичка, и беспечные земляне думали, что это пройдет.