От грохота и дребезжания, наполняющего машину, звенит в ушах.

–  Извини, - говорит Бренди.
– На полу каким-то образом оказалась какая-то непонятная штуковина. Она попала под педаль тормоза, когда я на нее нажала.

Из- под наших сидений раздается переливчатая металлическая музыка. Я смотрю вниз и вижу выскочив-

шие к моим ногам кольца для салфеток и серебряные чайные ложки. У ступней Бренди - подсвечники. А еще выскользнувшее наполовину большое плоское блюдо из серебра. В нем отражается свет звезд.

Бренди поворачивается ко мне, опускает очки на кончик носа и вскидывает подведенные карандашом брови.

Я жму плечами и выхожу из машины, чтобы освободить груз-свою-любовь.

Я открываю крышку багажника, но Манус не двигается. Его колени прижаты к локтям, ладони - к лицу, ступни - к заднице. Он похож на зародыша. То, что вокруг него, я вижу впервые. Наверное, все дело в том, что когда я запихивала его в багажник, пребывала в состоянии крайнего потрясения. Вот и не обратила внимание на все эти серебряные вещицы. Манус лежит в них.

В ценностях.

В сувенирах.

Бренди вылезает из машины и приближается ко мне.

–  О черт!
– восклицает она и закатывает глаза.
– О черт! Черт!

Я смотрю на пепельницу рядом с задом бесчувственного Мануса. Вернее, это гипсовый слепок. Подобные вещицы делают дети в начальной школе, чтобы подарить маме в День матери.

Бренди сдвигает волосы со лба Мануса.

–  Классный парень, - говорит она.
– Но наверняка во время езды в этом багажнике получил серьезную травму головы.

Я слишком устала, чтобы объяснять ей в письменном виде, что произошло. Но уверена, что никакой травмы Манус не получил.

Просто наглотался валиума.

Бренди снимает очки, чтобы лучше видеть. Потом сдергивает с головы шарф Гермеса, расправляет волосы, облизывает и закусывает губу. На всякий случай, ведь Манус может очнуться в любую минуту.

–  Классных парней, - говорит она, - лучше кормить барбитуратами.

Я беру это на заметку.

И начинаю теребить Мануса.

Через пару минут он медленно приподнимается и свешивает ноги. И приоткрывает свои волшебные голубые глаза. Потом моргает. Закрывает их вновь, опять открывает и щурится.

Бренди подается вперед, ей не терпится показаться Манусу.

Мой брат намерен украсть у меня жениха. Мне хочется убить всех.

–  Просыпайся, красавчик, - говорит Бренди и теребит Мануса по подбородку.

Манус жмурится:

–  Мама?

–  Проснись, сладкий, - говорит Бренди.
– Все в порядке.

–  Что?
– спрашивает Манус.

–  Все отлично.

Раздается странный шум. Так стучит дождь по крыше палатки.

–  О боже!
– Бренди делает шаг назад.
– Боже мой!

Манус моргает, бросает на Бренди косой взгляд, опускает голову и смотрит на свои ноги. На его штанах появляется темное пятно. Оно на глазах расползается, до самых колен.

–  Класс!
– восклицает Бренди.
– Он только что пописал в штанишки.

Вернемся к пластической хирургии. Представим, что счастливый день заживления настал. Длинный кусок кожи, свисающий с нижней части вашего лица на протяжении пары месяцев, готов.

Это не один, а несколько лоскутов на питающей ножке. Пластическому хирургу требуется немало ткани.

Говорят, первое, на что в человеке обращают внимание, это его глаза.

По прошествии двух месяцев заживления куска кожи, оторванного с вашей шеи, вы убедитесь, что это утверждение неверно. На ваши глаза никто больше не обратит ни малейшего внимания, потому что вы превратитесь в нечто, похожее на продукт, выпускаемый фабрикой "Ням-ням".

На мумию, разваливающуюся на части под дождем.

Хирург берет живую, питаемую кровью кожу, отделенную два месяца назад от вашей шеи, и прикладывает ее к вашему лицу. В этом случае перемещаемая с одного участка на другой ткань вообще не отсоединяется от вашего тела.

Кожу расправляют на неровной поверхности лица. А шея покрывается шрамами.

Хирурги надеются, что ткань приживется на новом месте.

Вы тоже надеетесь.

Проходит еще один месяц.

И еще один.

Вы продолжаете лежать в больнице и живете надеждой.

Перенесемся к Манусу, сидящему в своей моче в устланном серебряными изделиями багажнике красной

спортивной машины. Наверное, он вспоминает о тех далеких днях, когда родители объясняли ему, что мочиться следует в горшок.