Седой протянул мятую железную кружку. Артемий принял ее и сделал пару глотков.

– Спасибо, – сказал он, возвращая кружку. – Где это я?

– На этом свете пока что, – сказал седой мужчина, что был ближе всех к Артемию. Видимо, Седым называли именно его. – Добро пожаловать в Лагерь Правды.

– Что это еще за хрень такая? – поинтересовался Артемий.

– Первый совет, – сказал Седой. – Будь аккуратнее со словами. Здесь стены с ушами – в самом буквальном смысле.

– И за свои слова приходится отвечать, – сказал другой – настолько худой, что в свое полосатой робе вызывал просто пугающие ассоциации. – В натуре отвечать. Так что, думай, о чем базаришь…

– Это что же, зона? – неуверенно произнес Артемий.

– Можно и так сказать, – кивнул Седой. – Только мы не зэки. Мы – массовка. Чувствуешь разницу?

– Нет, – признался Артемий.

– Мы тоже, – хмыкнул худой.

– Кстати, я – Седой, – сказал Седой. – А это – Тощий. У нас не принято звать друг друга по именам. И у тебя будет погоняло.

– Что?

– Кликуха. Как тебя звать?

– Артемий…

– Чем занимаешься по жизни?

– Всяким. То тем, то этим…

–. Как бы тебя обозвать, чтобы не обидеть…

– Для краткости можно – Арт… Так меня друзья зовут…

– Хе – Арт! Нормально! Здорово, Арт! С прибытием в Лагерь Правды, Арт!

Седой с Тощим переглянулись и тихо рассмеялись. Очевидно, это был особый юмор – для внутреннего пользования.

– Бред какой-то. Что это за правда такая, ради которой лагерь строить приходится?

– Ну, уж точно, не наша. Это Его правда.

Седой кивнул куда-то в сторону. Туда, где высились длинные ряды двухэтажных нар. Те были полны спящими людьми. Видимо, уже давно наступила ночь.

Артемий ничего не понял из сказанного Седым, но кивнул.

Сколько же он был в отключке?

– Зато, в отличие от зэков, за сидение в этих бараках нам неплохие бабки платят, – сказал Тощий. – Только вот Седой думает – не видать нам денег и воли, как своих ушей.

– Это почему? – спросил Артемий.

– Хозяин у нас – псих, – пояснил Седой. – Между нами говоря, – слово «маньяк» здесь под запретом. А за нарушение запретов легко сгинуть.

– Что значит – сгинуть?

– Может, в изолятор отправят, может, в карцер, может, в крем.

– Куда?

– В крематорий.

– Что-о?!

– Выгляни в окошко.

Несмотря на слабость, Артемий поднялся на ноги и, шатаясь, бросился к малюсенькому окну, пробитому в грубых бревнах на уровне глаз.

В отдалении, подсвеченная прожекторами, словно столичный небоскреб, высилась здоровенная недостроенная кирпичная труба. Не надо было быть архитектором, чтобы в голове возникла одна-единственная ассоциация с этой конструкцией.

Хотелось кричать.

Биться в стены.

Рыдать.

Совершать самые нелепые поступки, какие возможны только в болезненном бреду. Потому что все происходящее могло быть только бредом.

Артемия вырвало. Тут же, под окошком.

– Убирать сам будешь, – сочувственно сказал Тощий. – Тут уборщиц нету.

– Ничего, это с непривычки, – заметил Седой.

– Вы меня разыгрываете, – слабо сказал Артемий.

Седой и Тощий тихо рассмеялись. Словно они ожидали подобной реакции от новичка и теперь наслаждались эффектом.

– Здесь не настолько скучно, чтобы среди ночи розыгрыши устраивать, сказал Седой. – Все действительно так, как есть. Даже еще хуже.

– Но кто мог позволить? – бормотал Артемий. – Есть ведь закон, власть, спецслужбы, наконец…

– Есть, есть, – усмехнулся Тощий. – Закон силы и власть денег. Спецслужбы тоже имеются. Частные охранные фирмы – слышал про такие?

– Ах, вот оно что, – пробормотал Артемий. Он почувствовал, как в голове начинают складываться пазлы пока еще непонятной картины. – Но… Как…

– Расскажи ему, Седой, – сказал Тощий. – А то он достанет всех вопросами, и привлечет к себе внимание…

Седой приблизил к Артемию обветренное лицо, заговорил:

– Мы – массовка. Биомасса – понимаешь? Нас собрали здесь под предлогом кино, а теперь, думаю, ставят на нас какие-то эксперименты. Как нацисты – можешь себе такое представить? И знаешь, что в этом во всем самое страшное?

Глаза Седого наполнились самым настоящим безумием:

– Самое страшное – мы не понимаем, чего от нас хотят! Мы знаем, что за нами день и ночь следят, но не замечаем в себе никаких изменений. А они должны быть! Ты нужен им как свежий материал, а нам – как тот, кто сможет увидеть, что же с нами происходит. Понимаешь?